Евгений Бабушкин - Библия бедных

– Здесь не надо фото. Люди неглиже.

В цеха два входа: женский и мужской. Каждое утро людей раздевают до трусов и выдают рабочую одежду. Каждый вечер – раздевают до трусов и выдают гражданскую. Все не так, если где-то в цеху бриллиант вылетает из шлифовального круга. Загорается белым и красным слово «потеря», и людей раздевают уже догола. Цех пылесосят, мусор сжигают, бриллианты – не горят.

Раньше была еще раковина и человек при ней. В раковину плевали. Человек проверял, нет ли в слюне бриллиантов. Потом человека сократили. Как и психолога, который следил, чтоб у рабочих не было срывов.

– Наш огранщик получает 30 тысяч рублей. Но по сравнению с индийским огранщиком он берет очень дорого. 90 % мировых алмазов гранят индусы. У нас почти 2 тысячи человек работают, а у них – миллион. Гигантский выбор рабочей силы. У них и детский труд, и без выходных, и на логистику не тратятся, и на отоплении экономят. И к ним не придет Ростехнадзор, не скажет – как это так, эксплуатируете людей. Все это нам мешает с ними конкурировать.

Гендиректор завода – Шкадов-младший, сын того Шкадова, в честь которого улица. У него грипп. Я с замом, Николаем Афанасьевым. Это его слова – курсивом. Может показаться, что мы с ним вместе бродим по цехам, перекрикивая рев шлифовки. Но мы обедаем, звенит хрусталь, и визави неторопливо объясняет, откуда берутся алмазы. Сначала в Москву выезжают эксперты по сырью. Говорят: отсыпьте нам таких-то и эдаких немного, с графитовыми включениями. Мешок алмазов погружают в неприметный голубой фургон спецсвязи. Если увидите такой на трассе М1, знайте: внутри – угрюмые автоматчики и куча денег.

Серую робу на плечи, и айда в цех. Миллион баксов похож на грязный снег. Я держу на ладони пакетик сырья – серых, корявых алмазов.

– Это же десять квартир.

– Десять сроков! – хохочет огранщик и прячет под рукав татуировку: сердце, якорь, Саня.

Я вызубрил этапы производства: разметка – распиловка – обдирка – подшлифовка – огранка – проверка – оценка. На первом этапе царит Филимоныч. Он фотогеничен. Разметчиков много, а снимают только его. Профи узнает профи по хвату лупы. Филимоныч берет лупу здорово. Так все говорят.

Всякий алмаз можно разметить по-всякому. Бывают сложные – в работе по неделе. Бывают проще, по пригоршне в день. Филимоныч заранее знает, что получится из камня после огранки: три кабошона, две «принцессы» или один «радиант».

– Мы раньше как работали? Калькулятор, штангенциркуль. И отлично работали!

И Филимоныч ревниво косится на микроскоп фирмы «Лейка» и израильский трехмерный сканер, которые теперь работают за него. Потом протягивает камень и лупу: видишь трещину? Не вижу, но верю, что там.

– Вот перед вами алмазы – от мелких до крупных. От камней со включениями до самых чистых. От дешевых желтых до дорогих белых. Берем эту гору и рассматриваем по каратам. 90 % по массе дают только половину стоимости. А 10 % – дают другую половину стоимости. Мы можем конкурировать именно в этом сегменте. Там, где стоимость труда размывается. Где каждая сотая доля карата дает вклад. Мы просто вынуждены производить качественный товар. Чем выше вы идете, тем более предвзятые и дотошные покупатели. Пропорции у нас должны быть отличные, огранка отличная, источник сырья не вызывать сомнений.

Раньше крупные камни кололи молоточком. Так поделили самый большой алмаз в мире – 600-граммовый «Куллинан». Потом алмазы пилили алмазами – циркулярной пилой с напыленной алмазной крошкой. Сейчас их пилят лазером. Процесс не впечатляет. Оператор лазера обижается:

– Это же не джедайский меч, чтобы рубить камень, как колбасу. Он его просто лущит слой за слоем.

Лазер сократил и время работы, и рабочие места.

– Тут раньше в основном иногородние работали. Смоленских загнать трудно было. Потому что работать надо. А иногороднему некуда деваться. Я вот из Узбекии. Советской еще Узбекии. Когда приехал, сначала мыкался по бурсам. Напился, подрался с физруком, выперли. Ну, пошел на «лампочку» – тут ламповый завод. Невыносимо. Конвейер. Потом пошел учеником фрезеровщика. Мне как раз шестнадцать исполнилось, дали общежитие, стипендию 36 рублей. Обед стоил во вторую смену тридцать копеек, меня это спасало. Потом женился, то да се, забеременела, а я попал на «Кристалл». В общем, отработал кольщиком пять лет. За день моя проходимость была – сотня камней. А потом пришел лазер.

– В России бизнес делать неудобно. Мы самое большое ограночное предприятие в России и Европе, а у нас с финансированием проблемы. Финансы – больше трети наших затрат. После украинских событий работать стало гораздо сложнее. Раньше мы кредитовались под 12 %, а сейчас не привлечь кредит менее чем за 18 %. Пару месяцев назад даже под 22 % не давали. Кредитуемся-то мы внутри России, но российские банки ведут себя одинаково: для них изменилась стоимость ресурса – они поднимают стоимость ресурса нам… Но на тему Украины я предпочитаю не говорить. Я в другой парадигме существую. Для меня во всем важен профессионализм. А чо печалиться? Вы лучше посмотрите статистику производства. В целом по России. Не только по нашей индустрии.