Церенц - В муках рождения

– Какое счастье стать рабом такой фурии, мне, презревшему преходящее величие и славу из-за своей веры!.. Что ж, если господь решил, что мое тело должно погибнуть от твоих отвратительных рук, да будет благословенна его воля!

– Продолжай лаять, неверная собака! Я исколю твой язык раскаленной иглой. Ты узнаешь, что я за женщина!

– Напрасный труд. Я тебя знаю хорошо и рад, что спас тогда бедных девочек от твоих зверских рук.

– Что ты сделал с моим Али? Признайся, наглец!

– Я с той ночи не видел твоего Али.

– Не признаешься? Хорошо. Заговоришь под пыткой. Но я зря снизошла до разговора с таким презренным рабом, как ты. Завтра мы уедем в мой замок. Там ты изменишь и свой наглый вид, и свою веру. Я многих рабов превращала в мягкий воск, ты станешь таким же..

– Ты мне опротивела, довольно, – сказал пренебрежительно Гурген и повысил голос. – Тюремщик, веди меня в тюрьму!

Когда тюремщик вошел в комнату, Гурген молча повернулся к двери. Женщина обратилась к тюремщику.

– Если хочешь спасти свою голову, следи за узником построже. Завтра утром сдашь, его мне.

– Чей это приказ, госпожа?

– Если тебе не знаком приказ верховного эмира, то твой господин и начальник города знают его хорошо, – сказала женщина, развернув перед ним свиток.

– Я всегда подчинялся приказу своих князей, госпожа, – сказал тюремщик, растерявшись от гневного вида женщины, и пошел за Гургеном, который, громко распевая псалмы, шел спокойно впереди.

А эта арабка, которая после известного нам вечера бежала из области Апауник и жила в замке близ города Хой, вышла из комнаты приказать слугам готовиться к отъезду из крепости вместе с Гургеном, которому она мысленно готовила дьявольские пытки.

В тот же день, еще до рассвета, у развалин одного села, на западном берегу Урмии, двое мужчин в простой одежде смотрели на озеро. Один из них, старик лет шестидесяти, казался еще бодрым и сильным, но чувствовалось, что он чем-то сильно озабочен. Другой, мужчина лет за сорок, более простого вида, почтительно стоял перед стариком, не сводившим глаз с противоположного берега. Наконец старик обернулся к нему и негромко спросил:

– Вахрич, ты уверен, что к вечеру лодочники уже будут здесь?

– Да, господин мой.

– Все они верные васпураканцы?

– Да, господин мой.

– Лодка хорошая, быстрая, как я приказал?

– На озере лучшей не сыскать.

– Сколько времени понадобится, чтобы перебраться на тот берег?

– Три часа, а под парусом еще меньше.

Через минуту старик снова спросил:

– Где наши воины?

– Часть за холмом, ждет нас в кустах, другие разместились в этих развалинах. Еще несколько человек в рыбачьей одежде ловят рыбу в лодке.

– Где мой конь?

– Твоего конюха и коня вместе с остальными тремя лошадьми я устроил в соседнем армянском селе.

– Где лестницы, веревки, кирки, шесты, где кузнец?

– За этой скалой, в пещере, господин мой.

Старик, это был Хосров Акейский, замолчал и медленно стал прохаживаться вдоль берега, когда вдруг раздался лошадиный топот и показались пять арабских всадников, стремглав летевших к ним. Хосров вгляделся в них, его встревоженный взгляд успокоился, он узнал всадников, и морщины на его лбу разгладились. Двое из приезжих были пожилые, двое молодые и один юноша.

Хосров молча подошел к юноше и протянул руку чтобы помочь спешиться, но юноша, смеясь, легко спрыгнул на землю.

– Князь, ты, конечно, не ждал меня, – сказал он старику.

– Ты знаешь, что я ни по своему возрасту, ни по характеру не мог ждать от тебя такой нескромности, – с мягким упреком ответил старик.

Он взял за руку юношу и направился к селу, приказав Вахричу идти за ними.

– Найди нам скорее какое-нибудь пристанище, – сказал старик.

– Место вам готово, господин мой, – и Вахрич повел их в полутемную землянку, застланную коврами.

Когда юноша уселся на ковре, старик Хосров сказал Вахричу.

– Отведи товарищей князя в ближайшее село, чтобы они смогли отдохнуть.

После ухода Вахрича, князь ласково сказал юноше:

– Княгиня, я не ожидал от тебя такой нескромности.

– Князь, за столько лет скромности, я имею право один раз стать нескромной. Я хранила женскую честь, как честная женщина, я смотрела за больным, была женой скудоумного мужа, в трудные минуты помогала ему советами, но знать, что такой богатырь, как Гурген, томится и со дня на день слабеет в жестокой тюрьме, было невыносимо. Я решила пожертвовать жизнью и честью, пожертвовать всем, но освободить его. Да, я готова на все!