Ольга Покровская - Полцарства

– Рядом! – севшим голосом повторял он. – Агнеска хорошая! Молодец! Рядом!

Агнеска на заплетающихся лапах, на тонких лапах, которыми два года почти не пользовалась, изо всех сил торопилась поспеть за хозяином и при этом еле шла, но Саня, наблюдавший за ней, не испытывал жалости. Напротив, ему казалось, это был полёт птицы, наконец залечившей крыло. В крайнем случае – бег лани! Стремительно неслась Агнеска в летнюю даль, оставляла позади горе и страх.

– Александр Сергеич, ключи тогда сами отнесёте Людмиле, – произнёс Пашка, не оглядываясь.

Саня не отозвался – не нужно сейчас лишних звуков. Главное – не спугнуть. «Конечно, Паш, – сказал он мысленно. – Езжайте спокойно, всё будет хорошо».

Взяв Нору-эрделиху и Тимку, он запер дверь шахматного павильона и направился к зданию дирекции исполнить простую миссию – отдать ключи. В неспокойном уме, солёными горьковатыми волнами набегая одна на другую, плескались картины: Маруся в ночном проёме двери, Лёшка в компании Гурзуфа с Марфушей, красное от слёз лицо Наташки и особенно настойчиво – жалобный Илья Георгиевич в жилетке ромбами: «Саня, ну где же носит тебя! – сокрушался тот. – Приходи! Приди сейчас же!»

Неся в себе этот несмолкающий плеск, Саня вошёл в нарядный дворик перед зданием администрации и позвонил в домофон. Он надеялся, что у Людмилы выходной и ключи без лишних разговоров удастся оставить дежурному, однако ошибся.

Людмила вышла к нему сама, нарядная, напористая и крепкая, точно как распускающиеся тюльпаны на клумбах. Остановилась на крыльце и с выражением удивления оглядела гостя.

– Вот. Спасибо большое! – сказал он, отдавая ключи.

Людмила помедлила, заставив его побыть с протянутой рукой. Наконец взяла, надела на палец и сказала с усмешкой:

– Эх, Александр Сергеич, маетесь вы ерундой!

– Да, это верно, – искренне согласился Саня.

В то утро Болек встал поздно и поздно, долго, со вкусом завтракал во французской кондитерской напротив, забавно пытавшейся скопировать парижский первоисточник. Русские официантки приветствовали его согласно уставу: «Бонжур, мсье», стараясь даже грассировать. Он ответил им дружелюбной репликой на французском, чем вызвал растерянное хлопанье ресниц, и, смилостившись, по-русски сделал заказ.

В настроении, как и во все последние недели, зыбком, без почвы под ногами, однако не плохом, Болек закончил завтрак и обнаружил, что направляется домой странным путём – то есть вовсе и не домой, а мимо, в глубину тенистых дворов. Бесцельно петляя по тёплому дню, обдаваемый тополиным ветром, он впервые испытал особенное чувство: ему показалось, что он не один и уже не будет один.

Раньше всегда и повсюду он был одиночкой. Даже женатый, даже в окружении почитателей. И вот теперь кто-то был с ним вместе. Кто-то подлинный и несомненный оказался с ним заодно. Может быть, это вернулся Ангел-хранитель, которого он отпугнул самоуверенным движением к цели? Должно быть, так! – привольно мечтал экс-коуч, нарезая круги по Новокузнецкой, Пятницкой и обеим Ордынкам.

Конечно, он понимал, что у его родившегося вдруг неодиночества была и вполне рациональная причина. Вчера поздним вечером к нему забрела Ася, на этот раз с чёрненькой собакой. Пройти отказалась, зато просидела в прихожей с четверть часа. Сказала, что больше не выйдет замуж, потому что после страшной ошибки с Лёшкой уже никому не может верить. Сказала ещё, что за Пашку у неё ноет сердце. Съела за разговором несколько трюфелей из коробочки, которую Болек сунул ей в руки – раз уж она отказалась выпить чаю по-человечески, и пошла выгуливать дальше свою Чернушку.

Он вышел с ней, по дороге заглянул на секунду в кондитерскую и вручил Асе коробку пирожных, велев умять понравившиеся с чаем – углеводы лечат тоску! Он чувствовал, что больше пока ничем не может помочь.

Этот бесцельный Асин визит Болек воспринял как знак, что перемена свершилась. Он стал своим. Он вернулся.

Теперь, после того как возвращение состоялось, Болек чуял повсюду благодатное вещество детства. Оно проступало из трещин домов и древесной коры, а главное – из самого майского воздуха. Всё пространство между Пятницкой и Большой Ордынкой мироточило детством. Он мог бы собрать его мёд, вытапливающийся из прошлого подобно каплям масла на чудотворных иконах. В нём сохранились наяву поездки к Спасёновым – на каждый праздник, с первым снегом и с первым солнцем, и в летнюю пыль, на все шесть дней рождения и один день памяти дедушки.