Арина Теплова - Птичка

Около пяти пополудни, положение “Меркурия”, стало удручающим. Израненному маленькому бригу, зажатому между двумя мощными противниками, удавалось держаться на плаву лишь неким чудом. У “Меркурия” оставались целыми менее половины пушек, и около трех десятков ядер, его паруса были пробиты в сотни местах, а в бортах корабля было около десятка пробоин, залатанных матросами. Казарский, предчувствуя трагичную развязку, позвал к себе Скарятина. Когда Дмитрий приблизился к капитану, Александр Иванович, не спуская тревожного взгляда с молодого человека, глухо приказал:

– Займите пост в пороховом погребе, Скарятин. Вы знаете, что делать.

Дмитрий напрягся. Он не ожидал, что это задание дадут именно ему. Он знал, что здесь наверху он мог сделать больше во время боя. Но видимо капитан корабля считал по-другому. Скарятин знал, что если начнется абордажная атака, они будут обречены. Приказа сдаваться не будет, так ранее решила команда. Посему он должен будет взорвать пороховой погреб, который находился в трюме корабля. Дмитрий отчетливо знал, что надо дождаться пока наибольшее число турков перейдет на ”Меркурий” и тогда произвести взрыв.

Ни один мускул не дрогнул на его лице Скарятина, после фразы Казарского. Лишь, склонив голову в знак почтения, молодой человек прочеканил:

– Знаю, Ваше высокоблагородие.

– Я знаю, ты не подведешь, Митя, – уже тише добавил капитан и, по-дружески похлопав молодого человека по плечу, печально улыбнулся ему. Опустив плечи, Дмитрий глубоко вздохнул и направился на нижнюю палубу, где находился пороховой погреб, на ходу проверяя свой пистолет.

Скарятин тяжело уселся на деревянный пол около входа в крюйткамеру, и устало облокотился спиной о деревянную обшивку. Он прекрасно понимал, что бой подходит к концу, и видимо их положение совсем скверное, раз Казарский дал ему последний приказ. Голова Дмитрия болезненно гудела. Он почти не различал звуков, оглохнув от выстрелов пушки. Вытирая пот с грязного лба молодой человек, стиснув зубы, пытался не думать о раненом плече, пробитом отлетевшим осколком вражеского ядра, которое невозможно болело.

Сжимая твердой рукой пистолет, Дмитрий сквозь дымку перед глазами цепко следил за корпусами ”Реал-Бея” и “Салимие”, которые были отлично видны с его места. Он знал, как только один из турецких кораблей, приблизится к “Меркурию” на минимальное расстояние, и турки попытаются перебраться на корабль, он войдет внутрь крюйткамеры и выстрелит в ближайший патрон. Тогда по очереди взорвутся ближайшие снаряды, и далее произойдет сильнейший взрыв, который разорвет на части не только “Меркурий”, но и вражеский корабль.

От боли и усталости Дмитрий на миг прикрыл глаза, желая хоть немного отвлечься от этого грохочущего, убивающего и безисходного боя. Отчего-то его мысли вдруг нарисовали другую картину. Радужную, светлую и безмятежную. Яблоневый цветущий сад в Петербурге, и качели, на которых сидела девушка в светлом платье, с длинными светлыми волосами. Имя Аглаи само всплыло в его мыслях, и Дмитрий тяжело выдохнул, предчувствуя неизбежность смерти.

В этот миг Скарятин вдруг осознал, что прожил последние годы как-то бездарно, непонятно и неумело. Он жил словно играючи, считая, что впереди у него еще много лет. Его интересовали только военная служба и тайные задания ордена. Но теперь он отчетливо осознал, что по своей заносчивости и спеси, он не разглядел в своей жизни главного. Из-за своей неосмотрительности и гордости, он так нелепо потерял единственного человека, который был истинно дорог ему. Девушку, которая наполняла его жизнь истинным смыслом. Аглая, вновь всплыла в его мыслях. Он осознал, что последние два года ее образ занимал в его душе постоянное и довольно значимое место. Место не меньшее, чем его любовь к морю и кораблям. Именно в этот миг, сидя на пыльном от копоти полу корабля, израненный и готовый принести свою жизнь в жертву для родной страны, Скарятин вдруг отчетливо понял, что любит Глашу. Долгое время он не мог разобраться в себе. Оттого полтора года назад он так легко отпустил девушку от себя, а затем долгое время изводил Аглаю. Все его поступки по отношению к Глаше, теперь казалось Дмитрию дикими, гадкими и недостойными.

– Если бы у меня был шанс, – прошептал он, зная, что теперь его шансы остаться в живых сводились к нулю. – Я бы все сделал по-другому… Аглая… Если бы мне была дарована жизнь… Я бы смог все исправить. Клянусь, я бы сделал все, чтобы загладить свою вину перед ней. Все чтобы сделать ее счастливой, и любить ее…