Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

— В феврале на пенсию-то?

— В начале января… Эхма! Скорей бы, устал… Вон, — кивнул Коноплев в сторону конвейера, где, темпераментно жестикулируя, ругал сборщика Тароянц, — они молодые, горячие… Ваган утро отработал, теперь вечером часов до девяти здесь носиться будет — и хоть бы хны. А я уже свял.

Завидев Серегина, Тароянц подозвал его взмахом руки.

— Полюбуйся, парторг! — нетерпеливо сказал он. — Из бригады Паинцева субчик. Вот он! Иду — болт кувалдой лепит!

— Так не лез по резьбе-то! — крикнул сборщик — парень лет тридцати с лицом видавшего виды проныры.

— Да?! Не лез? Вон их сколько — болтов! Весь цех в болтах!

— Нехорошо, Борисов, нехорошо, — осуждающе покачал головой Серегин, с неприятным чувством подмечая ненужную шумливость зам. начальника. Вроде бы хочет Тароянц показать себя этаким радетелем порядка, кричит так, что на соседнем участке все побросали работу — слушают. — А вы, Ваган Альбертович, напрасно так громко… Раз человек лупит болт кувалдой — значит, торопится, хочет больше заработать. Вот и сыграйте на этом. Лишите его прогрессивки.

— Спасибо, Васильич, — заиграл желваками сборщик. — Я тебе такой услуги век не забуду.

— Ладно, — буркнул Тароянц и крупным шагом направился дальше: все надо обойти, везде побывать, что-то предпринять — в зависимости от обстоятельств, — спать некогда. Особенно после тех злополучных балок. Напоследок нужно хоть немного реабилитироваться в общественном мнении. Гришанков сказал, что директор посулил выговор, а Гор отложил дело о браке до следующего года.

Еще понаблюдав за работой конвейерщиков, мастер Серегин продолжил путь на свой участок. Шел и думал, что уходят люди и приходят, а работа остается, и нет ей ни конца ни края. Однако работает цех не сам по себе. Лишь постороннему человеку может показаться, что цех — некогда раз и навсегда заведенный механизм: шестерни крутятся, электрокары снуют, экскаваторы вырастают, как деревья. Не-ет, братцы милые, чтоб цех так слаженно работал, ему, Серегину, и другим мастерам надо постоянно наставлять, направлять рабочих. А люди все разные… Как сейчас подойти к электрокарщику Копцову, чтобы он, лоботряс эдакий, не восседал на каре словно туз бубей на коне, а возил со склада детали? Поругать его? Но много ль она даст, ругань? Сам взвинтишься, Копцова взвинтишь. Не-ет, мужики-товарищи, первейшее дело мастера на участке — душевные чувства рабочих. В радость или в тягость людям сборка — только от мастера зависит…

Еще не доходя до бригады балочников, он заметил у них странную, нелепую в рабочее время картину: бригада валяла дурака. «В конце-то года! Анекдотики слушают! Коноплев — этот ас сборки — даже рот раскрыл!»

Намереваясь застать их на месте преступления, мастер приблизился осторожно и замер. Вадик читал стихи.

Серегин, собиравшийся укорить сборщиков, вдруг почувствовал щемящую печаль: вроде о войне, да не о нашей, не об Отечественной… Он хрипло кашлянул. Увидев мастера, бригадир Коноплев тут же как-то мелко засуетился: схватил рукавицы, бросил их, уцепился за молоток — сделал вид, что ни на секунду не отвлекался от работы. Олег же, словно в партере столичного театра, чуть откинулся, лениво хлопнул в ладони и напыщенно произнес: «Браво, Вадим, браво».

Это глупое «браво» и вывело Серегина из себя.

— Я те покажу «браво»! — закричал он на Олега. — Ты мне за это «браво» рублем ответишь! То он, видите ли, о своей молодой семье всем уши прожужжал, то сидит ни черта не делает! Поэт! Едрена в корень!

Да, частенько так бывает в жизни: виноват один, а «на орехи» достается другому — не кривляйся. Олег выругался и вразвалку направился к ножницам делать заготовки на листовой стали. А Вадик ушмыгнул за стеллаж.

— Ну? — мастер уперся грозным взглядом Игорю в переносицу. — С Нелей беседовал?

— Огрызается она, — чувствуя себя виноватым за эту небольшую передышку в работе, тихо ответил комсорг.

— А ты?..

— У нее нервная встряска, — покраснел под добродушно-насмешливым взглядом старого мастера комсорг.

— Молодые, а больно нервные. Ладно. Ты вот что, комсорг, давай-ка посерьезней берись за комсомольские дела. В вашем же бюро не поймешь что творится. С Нелей все ясно, а Фоминский?

— Роман — ну его! — моментально взвился Игорь. И Серегин с облегчением увидел, что комсорг сердцем воспринял поведение Фоминского на бюро. — Он начальник, я рабочий, он институт закончил, я техникум… Понимаете, Андрей Васильевич, мне все равно, а он пыжится — то и дело подчеркивает эту разницу. Порой хочется послать его!