Алекс Тарн - Станцуем, красивая?

– Как ты могла такое подумать?! – восклицает Робертино. – Ты и в самом деле решила, что я бросил бы Ирочку на произвол жестокой судьбы? Какое разочарование! Горе мне, боги, горе! Яду мне, боги, яду!

С этими словами он подхватывает стоящую на столе бутылку и наклоняет ее над своим стаканом. Бутылка пуста.

– Робертино, где Ирочка?

Пораженная неожиданной и, прямо скажем, нехорошей мыслью, Анька бросается к кладовке. Там, слегка похрапывая, дрыхнет Мишка Дынин, упившийся подмастерье. Ирочки, слава богу, в кладовке нет.

– Как ты могла? – причитает тем временем Шпрыгин, уставившись в пустой стакан. – Как ты…

Анька подскакивает к нему и, взяв за обе щеки, поворачивает к себе.

– Робертино, ты меня слышишь? Где Ирочка Локшина?

– Слышу, – кивает он и вдруг пьяно улыбается. – Ох, как приятно… Эй, Соболева, не могла бы ты держать меня так всю жизнь? Твои ручки, мои щечки. Идеальный вариант…

– Ты можешь мне ответить?

– Могу! – он снова кивает и тычет пальцем в потолок. – Ирочка дома. Все прошло строго по твоему плану. Она выпила два стакана, проблевалась и отключилась. Я лично свел ее вниз и довез на такси до дому и обратно. Трёхи как раз хватило.

– Откуда у тебя трёха? – недоверчиво спрашивает Анька. – И зачем обратно?

– Похоже, ты ничего не соображаешь, – надменно констатирует Робертино. – А ведь не пила. Обратно я приехал один. Сдал Ирочку с рук на руки ее мегеристой мамаше и вернулся. Зачем? Странный вопрос, Соболева. До конца рабочего дня оставалось еще две бутылки и два с половиной часа. Вот так. А на твои инсинуации по поводу трёхи я отвечать не буду из принципа. Мужчина не должен говорить с женщиной на темы, касающиеся презренного металла. Это пошло, Соболева.

«Ага, значит, вытащил у Ирочки, – отмечает про себя Анька. – Ну и ладно. Не обеднеет профессорская дочка. Молодец Робертино. Настоящий товарищ».

Она присаживается к столу.

– Не сердись, Робертино. Я просто беспокоилась. Уж больно много у вас было. Хотя, на тебя всегда можно положиться. Ты ведь у нас, как Атос.

Шпрыгин важно кивает:

– Такой же благородный?

– Честно говоря, я имела в виду что-то другое, – смеется Анька. – Такой же алкаш, который пьет, не пьянея. А впрочем, есть еще кое-что общее. Его ведь тоже по-настоящему звали вовсе не Атос.

– Ты намекаешь на то, что я граф?

Анька отрицательно качает головой:

– Нет, милый Робертино, место графа занято, и, похоже, занято очень прочно… – она выдерживает паузу и добавляет со значением: – Вот так-то, Борис Михайлович.

Шпрыгин удивленно вскидывает брови и, кажется, даже немного трезвеет:

– Как ты узнала? По метрике меня никто не зовет лет с двенадцати-тринадцати. Началось с Боба, а потом как-то само превратилось в Роберта. А Борис… Борис – это только по паспорту, для милиции и отдела кадров.

– Как узнала? Товарищ один рассказал, в первом отделе. Ага. Сегодня утром получила приглашение. Через Зопу.

– Ну да, – мрачно кивает Робертино, – у нас ведь все через Зопу. Значит, тебя тоже к куму дернули. Что же, с почином, Анечка!

Тихо в запретных Димычевых угодьях. Молчат координатографы; их штанги застыли над огромными листами бумаги, словно раздумывая, куда ставить следующую точку. По детски посапывает в кладовке подмастерье Мишка Дынин. Спит, примостившись на полу у входной двери, Дмитрий Сергеевич Купцов, бывший житель Колымы, а ныне просто Димыч, бог и царь координатографного зала, запойный алкаш, беззаветно верный своей неведомой, недостижимой и, возможно даже, несуществующей Юленьке. Погруженный в тяжкие алкогольные думы, безмолвствует Борис Михайлович Шпрыгин, он же Робертино, эстет и философ лет сорока пяти, выглядящий на все шестьдесят. Молчит и Анька. Ей торопиться некуда: дежурство в народной дружине начинается только через полтора часа и все равно надо где-то перекантоваться.

– Ты думаешь, одну тебя дергают? – вдруг говорит Шпрыгин. – Все стучат. Расселись, голубчики, бойцы невидимого фронта, по всей его длине. Окопались по полному профилю, заправили в планшеты космические карты. Сидят себе, приглядываются, прислушиваются, принюхиваются… Знаешь, кто у нас в группе главный по этому делу? И кто главная, потому что слушать надо в обеих курилках?

Анька интенсивно мотает головой:

– Не знаю, Робертиночка, и знать не хочу. Мне, честно говоря, наплевать. Я об этом вообще не думаю. Зачем? Глупая игра какая-то. Разве в этом дело – кто чего сказал?

– Блаженная ты, Соболева, – усмехается Робертино. – Красивая, умная, добрая, но блаженная. Не от мира сего.