Алекс Тарн - Станцуем, красивая?

– Согласна, – устало повторяет Анька.

Эта непонятная и не слишком приятная беседа уже порядком измотала ее, хотя продолжается не так уж и долго. Зато Песков буквально сочится довольством.

– Вот и замечательно! – восклицает он. – Я рад, что мы смотрим на вещи одинаково. Тогда вы без труда поймете, что по долгу службы я просто вынужден смотреть на людей под весьма определенным углом. Со служебной точки зрения человек интересует меня не как коллега, не как друг, не как семьянин… а как… ну? Как кто? Есть предположения?

Он выжидающе смотрит на Аньку, едва ли не вымаливая ответ. Анька снова нерешительно пожимает плечами.

– Как… помощник?

– Помощник? – слегка озадаченно повторяет Песков. – Что ж, и это тоже. Но к этому мы еще вернемся. Пока же, Анна Денисовна, я хотел подчеркнуть, что по долгу службы я смотрю на людей сквозь призму вопроса: «А советский ли это человек?» И это естественно, не так ли? Ведь мы охраняем наше советское общество, и, следовательно, можем, с одной стороны, не опасаться наших советских людей, а с другой, внимательно присматривать за теми, кто… ээ-э… не слишком советский. Или вообще несоветский. А временами так и просто антисоветский. Со служебной точки зрения. Тут чистая логика, не так ли? Вы согласны, Анна Денисовна? Согласны?

– Ну… да…

«Боже, сколько слов… и говорит, и говорит, и говорит… – думает Анька. – И все так слитно, гладенько, как воду льет. Чего ему от меня надо? И когда это кончится?»

– Вот и прекрасно, – удовлетворенно вздыхает Алексей Алексеевич и откидывается на спинку кресла. – Тогда вы, несомненно, поймете мой прямой и откровенный вопрос. И, несомненно, ответите на него с той же прямотой и откровенностью. Ведь вы-то советский человек, Анна Денисовна, не так ли? Уж вас-то, свою однокашницу, мне не приходится опасаться. Я прав?

– Опасаться? Меня? – Анька оторопело трясет головой. – А чего вам меня опасаться?

– Вот именно! Нечего! Потому-то мы с вами и разговариваем с полным доверием и откровенностью, как советский человек с советским человеком. А вот смогу ли я так же разговаривать с ним?

В комнате повисает пауза. Куратор снова чего-то ждет от Аньки. Но чего? Она напрягается, пытаясь сосредоточиться. Многословные объяснения Алексея Алексеевича опутывают ее липкими паутинными нитями.

– Я задал вам вопрос, Анна Денисовна, – вежливо напоминает Песков.

– Вопрос? Какой вопрос?

– Могу ли я считать его советским человеком?

– Его… кого?..

В усталой Анькиной голове, как в кабине космического корабля, невесомыми космонавтами плавают разрозненные неуклюжие мысли: рыжий граф Толстой, муж Слава и почему-то первомайский парад на Красной площади. «Кем бы ты его ни считал, – думает Анька, – он мой Любимый. Я могу смотреть на него только так. Можно ли считать советским человеком графа Льва Толстого? Странный вопрос. Как будто девок на покосе портят только несоветские люди. А временами и просто антисоветские…»

– Анна Денисовна… – Песков явно разочарован.

– Я вижу, вы совсем не следите за ходом моей мысли.

– Извините, – говорит Анька. – Я что-то плохо вас понимаю.

– Я спрашиваю вас о Шпрыгине, Анна Денисовна.

Шпрыгин – советский человек?

«Ах, так это все о Робертино… Выходит, граф вовсе ни при чем». Анька пожимает плечами.

– Конечно, – говорит она с искренней уверенностью. – Шпрыгин – самый советский человек в нашем отделе. Можете не сомневаться, Алексей Александрович.

– Алексеевич, – поправляет он.

– Да, извините. Алексей Алексеевич.

Куратор откидывается на спинку кресла и какое-то время всматривается в Анькино лицо.

– Анна Денисовна, я все же попрошу вас еще раз подумать над этим вопросом. Видите ли, некоторые зарубежные знакомства гражданина Шпрыгина заставляют предположить, что он не совсем… как бы это определить… не совсем похож в этом смысле на нас с вами. Вы согласны? Согласны?

– Нет, не согласна. Напротив, он всегда… нет, не согласна.

Алексей Алексеевич отрывает взгляд от Аньки и переводит его на ногти собственных пальцев. Минуту-другую он сосредоточенно разглядывает их, как будто там напечатана невидимая для непосвященных секретная инструкция.

– Что ж, Анна Денисовна, – говорит он наконец, – мне остается лишь попросить вас удвоить внимание. Думаю, что это не последний наш разговор по поводу Бориса Михайловича. Согласны?

Анька кивает. Согласна или не согласна – какая разница? Когда тебя вызывают в первый отдел, приходится идти, ничего не поделаешь.