Алекс Тарн - Станцуем, красивая?

– Глупости. Я обыкновенная. Обыкновенно хочу жить. Хочу любви. Хочу радости. Хочу, чтобы Павлик не болел. Хочу отгулов, чтобы летом – на море. Что тут такого особенного?

– Что тут такого особенного… – повторяет Шпрыгин. – Тут всё особенно. Всё!

Анька смеется:

– Ну ты и напился… Давай-ка лучше кофейку дернем. У них тут есть, не знаешь? Я посмотрю в кладовке.

Робертино смотрит, как она осторожно, чтобы не разбудить Мишку, исследует содержимое кладовки. Смотрит и вздыхает.

– Научи меня, Соболева. Пожалуйста, ну что тебе стоит. Что ты такого знаешь, чего бы я не знал? А?

– Вот! – Анька торжествующе демонстрирует банку растворимого кофе. – Теперь сахарок… – а вот и сахарок! Теперь кипятильничек…

– Почему ты такая… свободная? А? Почему ты не боишься?

Анька возвращается с добычей к столу, крутит пальцем у виска.

– Ненормальный ты, Робертино. Как это не боюсь? Да я всего боюсь. Боюсь за Павлика. Боюсь за отпуск. Боюсь упасть на улице, когда скользко. Боюсь, что дубленку порвут… да мало ли! Боюсь, что ты, такой тепленький, сегодня до дома не доберешься, хмелеуборочная заберет.

– Не заберет… Я ведь Атос, помнишь? Атосы не пьянеют. И вообще, Атосам не надо в метро проходить, можно и на трамвайчике. Так почему?

– Что почему?

– Почему ты такая?

– Такая трезвая? Потому что не пила. О, вскипело… – она разливает кипяток по чашкам, открывает банки, стучит ложечкой. – На-ка, хлебни.

Какое-то время они молча прихлебывают кофе.

Щепотка кофе добавляет миру щепотку уюта. За окнами постепенно темнеет. Вот зажглись уличные фонари; в полумраке вечера они сочатся желтым беспомощным светом, ждут настоящей тьмы, чтобы почувствовать себя нужными. Но разве отыщешь в городе настоящую тьму?

– Ты свободная, вот в чем все дело, – задумчиво говорит Шпрыгин. – Свободная, несмотря ни на что.

– Перестань, Робертино, ну что ты придумываешь? – Анька с досадой машет рукой. – Тебя послушать, так я прямо Жанна д’Арк какая-то. А я просто стараюсь выбирать сама, вот и всё. Сама. Когда выбираешь сама, получается свобода. А свобода это восторг. Проще не придумаешь.

– А в тюрьме?

– Что в тюрьме?

– Как выбирать, если ты в тюрьме? Если в тюрьме родился, в тюрьме живешь и в тюрьме издохнешь? Что тогда?

Анька смеется.

– Эх, жаль, что тебя Алексей Алексеевич не слышит. Уж он бы порадовался…

– Какой Алексей Алексеевич?

– Куратор наш. Который мне про Бориса Михайловича рассказал. А что касается тюрьмы, то там ведь тоже есть выбор. Не такой большой, как в универмаге, но есть.

Шпрыгин насмешливо улыбается:

– Думаешь, ты видела настоящие универмаги?

Поверь мне на слово…

– Да какая разница? – сердито перебивает Анька.

– Если тебя обязывают брать что-то не твое, что-то обязательное, то совсем неважно, сколько там всего на полках. Главное, жить своим выбором, а не делать как все. Ты вот ко мне пристаешь с моим рыжим: одумайся, мол, перестань. Не губи себя, будь благоразумной и все такое прочее. А что значит «будь благоразумной»? Это значит «будь, как все». Выбирай, как все. Кому тогда нужен универмаг? «Будь, как все» – это хуже тюрьмы.

Она переводит дух и смотрит на Робертино. Но тот, похоже, совсем ее не слушает. Потягивая из кружки кофе, он думает о чем-то своем, шпрыгинском, сложном.

«Ну и хорошо, – решает Анька. – А то, что за день такой выдался? То Ирочка с этими расспросами, то сам Шпрыгин… Как будто я оракул какой-то дельфийский. Хотя, трудно отрицать, что Дельфы мне знакомы довольно близко. Эй, Соболева, а вдруг ты и впрямь оракул? Не зря ведь они как с цепи сорвались: научи жить и все тут! Ага, научи… Кто бы тебя саму научил?»

– Знала бы ты, Анечка, как я все это ненавижу! – с чувством произносит Робертино. – Ненавижу до дрожи. Вот так бы и передушил… кого?.. – да хоть кого! Да хоть всех подряд! Вот так вышел бы на улицу и стал бы душить – людей, автобусы эти вонючие, саму эту грязную улицу, город этот мерзкий, страну. Особенно, страну. Так и задушил бы. Разве что тебя оставил бы. Но рыжего твоего точно жалеть бы не стал. Чтобы нам с тобой не мешался…

– Робертино, я ведь тебе сто раз…

– Подожди, я сейчас не об этом! Я о том, что этот куратор твой прав. Он ведь тебя обо мне выспрашивал, правда? Потому и выспрашивал, что знает: ненавижу. Тут и чутья особого не надо, всё как на ладони. Но знаешь, что тут самое поганое? Самое поганое, что опасаться ему нечего. Я ведь – полное ничтожество, ноль без палочки, дерьмо тонким слоем…