Титус Попович - Жажда

— Хватит, Грозуца, поедем, — недовольно остановил его Дан. — У нас дома дым коромыслом, — шепнул он на ухо отцу. — Собрались в ожидании тебя… поп… Кордиш… и еще несколько человек. Пьяные… Мама вне себя.

Все уселись в телегу, Грозуца хлестнул лошадей, и они понеслись беспорядочным галопом. Суслэнеску изо всех сил сжимал зубы, чтобы не прикусить язык. Ему казалось, что кто-то бьет его в подбородок, челюсти, виски. «Как это глупо, как глупо, — вертелось у него в голове. — Если подумать как следует…»

Джеордже молча сидел рядом с Даном. От мальчика исходил какой-то запах, который смутно о чем-то напоминал и вместе с тем раздражал его. Он вспоминал, что при прощании, перед отъездом в армию, когда Дан вырвался из его объятий, чтобы побежать к ожидавшим его друзьям, от взлохмаченной потной головы мальчика исходил сладкий запах перестоявшего меда. Теперь это было что-то новое, незнакомое, и Джеордже не решался протянуть руку, чтобы погладить Дана по голове.

Он чувствовал, что сын тоже смущен, хотел спросить его о чем-нибудь, найти слова, понятные только им двоим, и хоть на секунду остаться с сыном наедине.

— Сколько тебе лет, Дан? — спросил он и сам удивился, как слабо и по-детски прозвучал его голос.

— Семнадцать! Разве не знаешь?

— Как не знать? Это я просто так… к слову.

Между ними легли несколько лет — незнакомых и пустых как для одного, так и для другого.

Грозуца, устав от радостных воплей, осадил лошадей и обернулся к седокам.

— Значит, приехали… А мы все гадали, когда да когда… Пришли его боже, чтобы вывел наших деток в люди. Госпожа, конечно, тоже хороша… да… Но ведь баба… Разве ей справиться с этими чертенятами… Мужчина нужен… Всыпать им как следует! Как вас все ждут!; Такого, как вы, человека больше не сыщешь.

— Брось, Грозуца!

— Зачем бросать? Положа руку на крест могу сказать — такого, как вы, человека мы не видели и не увидим!

Под полостью, накрывавшей колени, Джеордже пытался найти руку сына. Наконец нашел. В узкой, худощавой руке с гибкими пальцами и коротко остриженными ногтями чувствовалось что-то робкое и чужое. Джеордже стал сжимать руку Дана сначала слабо, потом все сильней и сильней, но вялые пальцы сына не отвечали. Джеордже показалось, что они как-то враждебно вздрагивают.

— Ты вырос, — шепнул Джеордже.

— Что поделаешь.

Возможно, днем, наедине, Джеордже взял бы лицо сына в ладони и вгляделся в его глаза, в которых ожидал увидеть много нового и незнакомого. Добрую часть пути он ощущал в себе какое-то счастливое удивление, непонятную робость и наконец решил, что у них с сыном впереди еще достаточно времени, чтобы ближе узнать друг друга. Поэтому он почувствовал облегчение, услышав голос Суслэнеску:

— Так вот… Дан… я не буду у вас преподавать в этом году…

— Нам будет очень жаль, — быстро ответил Дан.

Сопровождаемые дружным лаем собак, они промчались по главной улице села. Из-под копыт лошадей вылетали искры. Школьный двор выделялся в ночной темноте большим желтым пятном. Кто-то стоял в воротах с высоко поднятым над головой фонарем. Как только телега въехала во двор, Грозуца поднялся на козлах во весь рост.

— Вот он, госпожа директорша. Я привез вам его! — оглушительно рявкнул он.

Из дверей вывалилось, покачиваясь, несколько человек.

Кордиш чуть не попал лошадям под ноги, испуганно вскрикнул и стал ругаться. Все окружили Джеордже, возбужденно галдя, тянули его за полы шинели. Здесь были растроганный до слез поп Иожа, от которого так и несло цуйкой, Кордиш, писарь Мелиуцэ в блестящем, как жесть, смокинге и маленький сборщик налогов Покородица, монотонно бубнивший: «Добро пожаловать. С приездом… Да здравствует…» На пороге, освещенная падавшим изнутри желтым светом лампы, стиснув руки, стояла Эмилия. Она видела, как Джеордже, высокий к стройный, неловко слезает с телеги… и идет к ней широкими шагами… Зубы у нее стучали от сдерживаемых рыданий.

Не успев даже рассмотреть мужа, Эмилия спрятала лицо на его груди, прижавшись к грубой ворсистой шинели, пахнувшей дешевым табаком, дымом и грязью. Они не успели сказать друг другу ни слова. Гости повалили в дом и разлучили их. Только теперь Эмилия ясно разглядела его: глаза в сетке морщин, пересохшие губы, худую шею с выступавшим кадыком, пустой рукав, засунутый за ремень. Вся бурлившая в ней радость словно ушла в землю, она почувствовала, что близка к обмороку, и оперлась о стол.

Все эти годы образ мужа не покидал ее, и часто по ночам она вспоминала его знакомые ласки, а теперь перед ней стоял какой-то другой, постаревший мужчина. И в эту первую, самую трудную, минуту встречи банда грубиянов не давала им остаться вдвоем.