Титус Попович - Жажда

Через два дня он встретился с Марешем из школьной инспекции, и после скучных жалоб на превратности жизни Суслэнеску со вздохом сказал:

— С каким бы удовольствием я уехал отсюда!

Старик сразу стал серьезным.

— А ты знаешь, это было бы неплохо. Даже очень неплохо, — согласился он, пройдя несколько шагов в задумчивости.

— Только куда? — улыбнулся Суслэнеску.

— Например, в какую-нибудь деревню. Там тебя оставят в покое, и ты поправишься, это тебе совсем не мешает. В деревне тишина. Покой. Люди там еще не испорчены…

Суслэнеску не потребовалось много времени для раздумья. В детстве он не раз проводил каникулы в деревне, и ему смутно вспоминалось что-то зеленое, сверкающее и белое под ясной голубизной неба. Давно забытые радости.

С этого дня Суслэнеску стал осаждать Мареша телефонными звонками и визитами. Он убедил старика в грозящей ему опасности и необходимости скрыться и только просил, найти директора покультурнее, с которым он мог бы делиться мыслями и даже, если возможно, директора с «новыми идеями». Изумленный Мареш обещал помочь.

Мысль об отъезде не только не оставляла Суслэнеску, но с каждым днем казалась ему все более-привлекательной и единственным выходом. Покой и чистота, другие люди. Суслэнеску уложил вещи. Мими пришла в негодование, когда он сообщил ей об отъезде, но вскоре успокоилась, решив, что это просто глупый ребяческий шантаж.

…Серая степь проплывала мимо. Далекая линия горизонта напоминала змею, которая, лениво и плавно извиваясь, медленно ползла за поездом. Вокруг, как застывшее свинцовое море, простиралась бескрайняя пустыня. Теодореску спал всю дорогу, неподвижный, как манекен в военной шинели. Он проснулся, лишь когда наступила ночь, и хрипло пробормотал, обращаясь к Суслэнеску:

— Собирайтесь… Приехали…

— Да, да, — смущенно ответил тот.

Сердце его беспорядочно колотилось, ему было страшно и вместе с тем не терпелось окунуться в новую жизнь, а на язык просились строки стихотворения, которые он повторял на все лады, — патетически, меланхолически и с издевкой:

Темная станция, черные громады деревьев, шипение паровоза, крики, унылое мычание коровы — все это нахлынуло одновременно и почти угрожающе. Поезд, казалось, раскололся на тысячи кусков, люди сыпались с него, как горох, вагоны трещали.

— Колодец есть?

— Скажи, сколько стоит? Оглох, что ли?

— Спроси дежурного.

— Кто знает, где уборная?

— Что, приспичило?

Вдруг, как раз у вагона, откуда безуспешно пытались вылезти Джеордже и Суслэнеску, раздался звонкий, пронзительный вопль, словно кто-то испытывал в темноте всю мощь своих легких:

— Господин директор! Где вы, господин ди-рек-то-ор!

И сразу за ним срывающийся, мальчишеский голос:

— Папочка!

— Здесь! — крикнул Джеордже и прыгнул вниз, но не рассчитал расстояния потерял равновесие и упал, ударившись коленкой и оцарапав ладонь.

— Дан, где ты? — тихо позвал он, быстро поднявшись.

Из темноты кто-то неловко бросился ему на грудь, тяжело дыша. Джеордже обнял сына и, прижавшись к нему, ощутил нежную шелковистость кожи и колючие волоски на подбородке. От волнения мальчик не мог произнести ни слова и, чтобы не расплакаться, вырвался из объятий отца.

— Приехали, господин директор, приехали с божьей помощью!

Крестьянин, только что кричавший что было мочи, обнял Джеордже и, положив голову ему на плечо, вдруг разрыдался. Певчий Грозуца был смертельно пьян. Ноги заплетались, а нежность окончательно доконала его.

— Сколько раз… все мы молились… о вашем… здравии в святой церкви.

В эту секунду поезд рванулся и тронулся, окруженный роем огненных искр. Оглушенные грохотом, Джеордже с Даном отскочили в сторону. В нескольких шагах от них Суслэнеску возился о чемоданом, безуспешно стараясь лучше обвязать его бечевкой. Видя, что поцелуи окончились, он подошел, согнувшись под тяжестью ноши.

— Мой сын, — представил ему Джеордже Дана. — Господин Суслэнеску. Может, вы уже знакомы по гимназии?

— А… Так ты сын… Конечно, мы знакомы… Он был моим учеником, — пробормотал Суслэнеску свистящим шепотом.

— Господин Суслэнеску приехал поработать к нам в деревню…

— Очень, приятно, — коротко ответил Дан.

Молчавший до сих пор Грозуца вдруг завопил:

— Господь всемогущий вас послал! Слава тебе господи, слава!