Титус Попович - Жажда

— Пошли, Савета, печь уже горячая. Нам осталось и на лепешки. Ты как любишь — на сале или запеченные в золе?

— Как вам угодно, тетушка Анна, — едва слышным, плаксивым голосом ответила вдова.

— Мы испечем их на гусином жиру, у меня осталось немного на дне плошки. Да. Нелегка твоя вдовья доля. Слышала, увивается за тобой Иосиф Лапу. Правда это?

Савета промолчала, и Анна с удовольствием подумала, что наверняка заставила ее покраснеть. Савета женщина скромная, честная, но, что бы ни говорили, все одно — без мужика нелегко.

Старуха доковыляла до печки, и в лицо ей пахнуло приятным теплом и запахом хорошо прогоревших кукурузных стеблей. Она приказала Савете аккуратнее выкладывать тесто на лопату и в сотый раз рассказала о какой-то неумехе, которая привязывала тесто к лопате, чтобы не стекало. Услышав, как вздыхает Савета, старуха пожалела ее и подумала, что могла бы поговорить с ней о безумии директора, если бы вдова не была такой мямлей. Но делать это не имело никакого смысла. Савета молча выслушала бы ее, не зная, вставить ли словечко, или лучше промолчать.

— Тетушка Анна, я поставила хлеб, — сказала Савета.

— Тогда давай испечем лепешки и позавтракаем.

— Тетушка Анна, а скоро встанет господин директор? К нему там женщины пришли… вдовы…

— А что им надобно? — обозлилась Анна. — Что за дела такие?

— Хотят, чтобы их вычеркнули из списков… по которым землю дают… И меня, тетушка Анна, пусть вычеркивают.

— Да ты, я вижу, рехнулась, — перекрестилась старуха. — «Окончательно помешались люди, — подумала она. — Одни хотят раздать свое добро нищим, другие отказываются от земли». — Полоумная ты, — напустилась Анна на вдову.

— Нет, тетушка Анна… Только… — И запнулась, словно испугавшись чего-то.

— Что только?

Савета глубоко вздохнула.

— Ночью по селу ходили какие-то люди и… господи прости… избили нас, которые в списках… Постучали и ко мне в ворота, а когда я вышла, побили, как собаку, ногами топтали. Я вся в синяках, тетушка Анна, и живот, и грудь — все. Других тоже били… крепко били…

— Да кто же это такие?

— Сатана их знает, лица у них завязаны черными тряпками… Не опознала…

Старуха подошла к Савете вплотную.

— А не опозорили?

— Избавил бог… зато вся в синяках.

— А вы и уши развесили. — окончательно рассердилась Анна. — Пусть, мол, бьют… Взялись бы за вилы. Пусть бы кто-нибудь попробовал поднять на меня руку… я бы…

Старуха побагровела. Напуганная этой внезапной вспышкой ярости, Савета уже не осмеливалась больше открыть рот.

— А где эти дурехи?

— За воротами.

— Пошли к ним…

Савета взяла старуху за руку, провела ее через двор и помогла выйти в калитку. На улице стояли, прижавшись к изгороди, несколько молчаливых женских фигур. Почувствовав, где они находятся, Анна повернулась к ним лицом.

— Что пожаловали ни свет ни заря? — презрительно спросила она.

— Избили нас… сказали, что…

— Кто избил?

Ни одна не ответила. Женщины долго стояли молча, глядя на сгорбленную старушку.

— Темные мы, беззащитные, — захныкала наконец одна из них.

Откуда-то из-за домов донесся хриплый голос, старательно выводивший песню. Все как по команде повернулись туда, забыв об Анне.

На дороге появился вдребезги пьяный Кордиш. Он шел раскачиваясь, несмотря на все старания держаться прямо. Ноги решительно отказывались подчиняться учителю, и на лице его застыло удивленное выражение, словно он никак не мог понять, что с ним происходит и какая неведомая сила толкает его из стороны в сторону. Всю ночь Кордиш пропьянствовал с Баничиу, Блотором и Пику. Только Урсу оставил компанию и ушел домой да Клоамбеш, сославшись на усталость, улегся спать. Они долго смеялись над Суслэнеску, и каждый раз, когда о нем заходила речь, Кордиш вставал из-за стола и пытался изобразить, как тот стоял, прижавшись к стене, с опустошенными ужасом глазами. Потом, когда все опьянели, Баничиу набросился на него с руганью, и они помирились лишь после того, как Кордиш с таким чувством спел гимн железногвардейцев, что Баничиу прослезился. Кордишу все время хотелось плакать от обиды на Баничиу, который обращался с ним хуже, чем со слугой. Он не мог понять этого человека, который издевался даже над самим бароном и утверждал, что завтрашняя манифестация, которую с нетерпением ждал Кордиш, всего лишь дурацкая затея. Узнав, что брат Кордиша, Кула, коммунист, Баничиу посоветовал передать ему, чтобы тот умерил свой пыл, если не хочет распрощаться с жизнью. Кордиш, уважавший брата, который вывел его в люди, с утра отправился предупредить его, чтобы он не выходил в этот день из дому и ни и коем случае не мешал манифестации.