Титус Попович - Жажда

Джеордже почти неуловимо кивнул головой.

— Вот вам бумага и чернила и, если хотите, пишите свое заявление, — почти грубо сказал Арделяну. — Устраивайтесь там… Товарищ Теодореску… Мы должны мобилизовать всех, кто получит землю, всех честных людей, и… как следует проучить бандитов. — Арделяну снисходительно усмехнулся. — Это поважнее любых внутренних переживаний…

— Все важно, — наконец проговорил Джеордже.

Слова его разочаровали Суслэнеску. Он ожидал услышать что-то более близкое, что хоть на минуту могло отделить Теодореску от Арделяну. Придвинув к себе бумагу, Суслэнеску растерялся: он не знал, что писать, а посоветоваться с Арделяну не осмеливался. Самое главное — начать. Здесь нужны не громкие слова, а простые и прочувствованные… «Прочувствованные»: Какая глупость! Или, быть может, нужна правда? Голая правда прозвучала бы так: «Хочу быть с вами потому, что мое одиночество унижает меня и все время играет со мной злые шутки. Я хочу чувствовать, что за моей спиной стоит что-то — какая-то сила…»

Суслэнеску снова стало лихорадить. Глаза помутнели, руки задрожали. Это внутреннее кипение вызывало в нем еще неиспытанное возбуждение. Вне всякой связи он вспомнил о Мими Велчяну и минутах, когда он чувствовал, что она понимает его по-своему, по-женски, минутах, которые его пугали тогда больше, чем вся грязь и вульгарность в их отношениях.

— Мне очень плохо, — тихо и торжественно заявил он и пристально взглянул на Джеордже и Арделяну, ожидая, что они скажут.

— Да, голубчик, вы красный, как огонь, — сказал Арделяну. Он подошел к Суслэнеску, пощупал ему лоб и прищелкнул языком. — Ээ, да вы горите… Что с вами? А ну-ка, ложитесь вот сюда, отдохните. Мы сами все сделаем… Ведь мы те, кто новый мир построит, — добавил он весело. — Ложитесь, ложитесь…

Смущенный Суслэнеску улегся лицом к стене. В конце концов он и не имел права ожидать большего. «Все несчастье в том, что я стараюсь понять каждое явление в отдельности и нахожу, что все по-своему правы… даже попытку этого типа стащить с меня штаны, даже дурацкий смех Кордиша… Нужно что-то другое. Но никто — ни Джеордже, ни Арделяну не знают, что именно…»

— Благодарю вас, — вздохнул он, повернувшись к ним лицом.

Джеордже и Арделяну доброжелательно кивнули головой.

На посветлевшем небе еще сверкал узкий серп месяца и несколько звезд; весь двор был залит серебристым светом, и молодые листья слив казались припудренными мукой. Повсюду царила тишина, и лишь издалека доносился надтреснутый рожок свинопаса Пуцу да глухой топот собиравшегося стада.

Старая Анна подняла лицо и почувствовала, что близится рассвет. Прежде она любила эту хрупкую предутреннюю свежесть, но теперь холод пронизывал ее до костей, и она заранее знала, что не сможет потом согреться весь день. Старуха не была уверена, спала ли она эту ночь, но в памяти ее ожило столько образов и картин прошлого, как бывает только во сне.

На душе у Анны было беспокойно: сегодня впервые ей не удалось помолиться. С тех пор как она ослепла и не могла читать библию, Анна сама сочиняла молитвы из обрывков воспоминаний и пожеланий для других. Для себя ей уже нечего было больше просить, возможно только легкой смерти, но об этом она пока старалась не думать. Каждый раз когда старуха пыталась начать молитву, она вспоминала о Джеордже, о его сумасшедшем намерении, и от ярости ее бросало в жар. Если бы зять находился дома, она могла бы раскроить ему голову топором.

Эмилия тоже не спала. Анна слышала, как она ворочается и плачет, и это еще больше злило старуху. «Нынешние женщины забыли о гордости, смотрят на мужа, как на бога, а не как на толстокожую ленивую свинью, которой бог знает что взбредет в голову».

Еще с вечера Анна замесила тесто и теперь ждала Савету Лунг — вдову, помогавшую ей печь хлеб с тех пор, как она ослепла. Эмилия много раз просила мать не растрачивать последние силы, но старуха заявила, что не может доверить приготовление теста какой-нибудь грязнуле, у которой хлеб получится сырой и ляжет камнем в желудке. Но два года назад, зимой, Анна сломала во дворе руку, и ей пришлось приглашать соседку, работой которой она всегда оставалась недовольна.

Анна разрезала тесто, разложила его по корзинкам и вышла во двор, чтобы позвать Савету. Она знала, что вдова уже пришла во двор, но не осмеливается войти, пока ее не пригласят. Савета в самом деле оказалась у самых дверей и приветствовала Анну словами: «Целую руку», — что очень понравилось старухе.