Титус Попович - Жажда

— Пошли, — сказал Джеордже, — может, найдем какую-нибудь яму, и они потеряют нас из виду. Тут мы как на ладони. У них, наверно, бинокль.

— Ну вот мы и влопались, — не унимался младший лейтенант. — Зачем было бежать? А теперь начнут нас допрашивать! Вот увидишь, обязательно допрос устроят, — схватил он полковника за лацканы шинели. — Что тогда будешь делать? Так мы еще имели какой-то шанс, что наши придут и освободят нас. А тебе взбрело в голову бежать! Вот ты и выручай! Ты обещал маме, что со мной ничего не случится. Смотри! Смотри! — показал он рукой на приближавшиеся фигуры всадников.

— Как ты низок, крошка, — тихо и устало вздохнул Думитреску.

— Господа, бросьте ваши глупости, — не выдержал Джеордже. — Двинемся дальше или останемся здесь? Как вы себя чувствуете, полковник?

Полковник показал безжизненную руку и улыбнулся.

— Nous sommes foutus [23] Мы пропали (франц.) . , — тихо пробормотал он. — Я дальше не могу идти.

— Хорошо, тогда подождем их здесь, — ответил Джеордже и улегся на землю.

Думитреску со своим младшим лейтенантом и приближавшиеся всадники перестали существовать для него. Вся усталость, казалось, стекла к нему в ноги — так они отяжелели и так приятно было вытянуть их на холодной земле.

«А русские пока приближаются к нам. Они, по всей вероятности, расстреляют нас на месте, так проще и меньше возни. — Однако эта мысль показалась Джеордже такой невероятной и непостижимой, что он улыбнулся и ласково погладил мягкую, податливую землю. — Мы так ничтожны в этой степи, что они могут проехать мимо, не заметив нас». Но Джеордже даже не знал, хочется ему этого или нет. Полковник тихо стонал, мотая головой. Фуражка свалилась, и только теперь, через несколько месяцев Джеордже заметил у полковника большую лысину, переходящую в выпуклый лоб. Ему показалось удивительным, как чужды они друг другу, и даже эти решающие минуты не могли сблизить их. «Такова война — никто не притворяется, все выступает в своем истинном свете. До этого все было сплошным обманом. Иначе никто не стал бы стрелять в незнакомых людей и не бросил бы родного очага. Иначе был бы мир». Он уверял себя, что все сплошной обман, но сам не до конца верил в это. Мысли вереницей вертелись у него в голове, но они не выражали и половины того, что он чувствовал теперь, лежа на земле с широко раскинутыми руками.

Небо немного прояснилось, и поднявшееся на востоке круглое багровое солнце проливало на степь целые потоки живого и теплого, как кровь, света.

Всадники были уже близко, можно было различить их форму и оружие. Джеордже встал, поднял руки и махнул им, чтобы подъезжали. Он улыбнулся, не зная, что на заросшем бородой, покрытом коркой грязи лице появилась вместо улыбки лишь жалкая гримаса.

Когда разбитая телега въехала под конвоем всадников в ворота лагеря, все пленные, бродившие без дела по двору, столпились у бараков. Руки Джеордже были связаны за спиной, иначе он помахал бы им. Пленные были все незнакомые, но их худые смуглые лица казались доброжелательными и походили на сотни других лиц, которые он видел, но не знал, кому они принадлежат.

Телега остановилась у комендатуры. Их разделили. Джеордже посадили в маленькую низкую комнатушку, на полу которой была расстелена рогожка. Руки развязали. Солдат принес ему котелок со щами и хлеб. Он некоторое время наблюдал, как Джеордже ест, потом с недоумением пожал плечами.

— Куда вас, дураков, понесло?

— Домой, — ответил Джеордже с полным ртом.

Солдат поморщился, как будто сдерживая смех, но тут же нахмурился, и в глазах его мелькнул недобрый огонек. Потом он вышел и запер снаружи дверь. Как только тот вышел, Джеордже отодвинул котелок, растянулся на подстилке и уснул.

В первый день к Джеордже никто не заходил, кроме солдата, приносившего еду. Он попробовал заговорить с ним, но солдат прикрикнул на него и выругался, Джеордже безуспешно старался уснуть, потом начал со скуки разглядывать свежевыбеленные стены. Через несколько часов он в ожесточении бегал по комнате, и в нем с каждой минутой нарастала волна бессильного страха. Он даже попытался мысленно составить маленькую речь, которую произнесет, когда советский офицер станет его допрашивать. «Я поставил на карту, проиграл и готов заплатить сполна, но только скорее. Я не хотел ничего плохого, а только стремился попасть домой. Я по горло сыт войной… Это все». Однако он не мог представить, что ответит ему воображаемый собеседник, и поэтому заранее со злостью думал: «Если бы ты оказался на моем месте, то, возможно, дрожал бы от страха и унижался. Этого ты от меня не дождешься. И ты и я — пленники той же самой нелепости, но ты сильнее».