Юрий Луговской - Черное солнце

Утром Кате в издательство спешить было не нужно, и опять с утра они долго обнимались, и их движения были более энергичными, чем ночью. Потом еще около часа они спали, потом встала сначала Катя и прошла в ванную. Когда она вышла, под душ пошел Павел и слышал, как Катя мелет кофе и жарит яичницу. Катя была в махровом халате Павла, он вышел из ванной в трусах. Подошел к Кате сзади, тут же развязал пояс халата и обнял ее.

— Яичница сгорит, давай поедим, — сказала она, преодолев в себе желание сбросить халат и тут же, на кухне, отдаться своему мужчине.

Павел в данный момент больше хотел Катю, чем яичницу, но он решил подавить одно желание ради исполнения другого, пусть и не такого сильного (хотя от яичницы исходил волшебный аромат), но социально в данный момент более приемлемого. Хотя кто знает, что было более приемлемо в этой ситуации — Катя-то тоже больше хотела опять заняться сексом и готова ради этого была пожертвовать немедленным завтраком. Но любовники решили, что секс от них никуда не убежит, а яичница может сгореть, и это серьезно. Они сели за стол.

Как только с яичницей было покончено, а кофе разлит по чашкам, раздался междугородный звонок. Саша звонил из Италии и сообщал, что у него все в порядке и что он живет в раю. Павел пожелал ему дальнейшего райского ощущения жизни, вкратце рассказал о том, что происходит в Москве, что нового дома (все в порядке, отсутствие новостей — тоже хорошая новость), что Димка звонил из Гудермеса, он жив и здоров. Когда Павел повесил трубку, он подумал о Димке. Если Шурик в раю, то их младший брат Дима скорее всего на одном из кругов ада. Где же пребывает Павел? Наверное, в чистилище. Что ж, не самое плохое место. Главное — чувствовать себя не посторонним, а хозяином.

Гульсум выспалась, привела себя в порядок. Она хорошо отдохнула. Приняла душ, умылась, надела любимые джинсы, нашла в холодильнике остатки сыра, масла, сделала бутерброд, сварила кофе. Завтракала механически, тупо глядя в окно. Под окном был рынок, где шла оживленная торговля. Торговки суетились, как в добрые старые времена, как будто не было никакой войны, никакого напряжения. Надо бы запастись продуктами, лениво подумала Гульсум.

Подошла к зеркалу. Грустные глаза, вид довольно бледный. Что она теперь будет делать? Опять к горлу подступил комок, ощутила знакомую боль в мышцах. Катрин говорила, что это последствия стресса, что со временем она их вытеснит активной деятельностью. Но какой активной деятельностью? Пока ей никто не звонит, не дает никаких заданий. Гульсум понимала, что расслабляться бесполезно, что все впереди. Да ей и не хотелось расслабляться, она боялась оставаться одна, ей нужно было дело, и ей это обещали, обещали, что она посвятит себя высокому делу мести. За ее родителей и брата погибнет много людей. Почему они должны радоваться жизни, когда Исмаил, мама и отец лежат в могиле? Они принадлежат к тому этносу, люди которого их убили, значит, будут убиты и они. От этих мыслей становилось немного легче, жизнь приобретала смысл.

Но пока тишина, и надо что-то делать, кроме того, что покупать продукты, готовить еду и спать. Марьям! Она же в Гудермесе. Как могла Гульсум об этом забыть? Ведь она и приехала в Гудермес, чтобы быть поближе к подруге. Это сегодня самый близкий ей человек. Телефона у Марьям не было, и Гульсум пошла к ней домой. Марьям жила неподалеку, через два квартала, в пятиэтажном доме на последнем этаже.

Когда она поднималась по лестнице, навстречу ей пробежал парень лет двадцати, чуть не сбив ее с ног. Гульсум оглянулась — скорее всего от Марьям. Она подошла к знакомой квартире. Отметила, что раньше, когда она взбиралась на пятый этаж, отдышаться удавалось далеко не сразу, а сейчас, после лагеря в пустыне, никакой одышки, никакой усталости.

Дверь в квартиру была полуоткрыта, и Гульсум не стала звонить, а тихонько открыла и вошла. Ее научили в лагере, что пока нет необходимости себя обнаруживать, этого делать не нужно. Гульсум прошла на кухню, сразу обратив внимание на странный запах, который доносился оттуда. На столе стояла грязная посуда, банки с какой-то бурой жидкостью. Гульсум понюхала. Неужели Марьям дошла до этого?

Гульсум прошла в комнату. Марьям лежала на диване в джинсах и свитере, хотя в квартире было очень тепло — солнце ярко светило в открытые окна. Марьям молча смотрела на Гульсум. Она даже не поздоровалась. Но Гульсум поняла, что у нее не было на это сил. Под глазами черные разводы, бледная как смерть, волосы спутаны, не мыла, как минимум, неделю.