Юрий Луговской - Черное солнце

— Ты похудела, — сказала Гульсум. — И стала лучше, если бы не эти разводы под глазами. Марьям, кончай с этим!

Марьям опять обняла Гульсум и поцеловала:

— Вот только ты говоришь мне приятные вещи, больше никто. Хорошо я выгляжу?

— Супер.

— Я на диете сидела. На вынужденной, правда, денег не было совсем. Три дня только чай пила. Но зато видишь, какой результат. — Марьям покрутилась перед большим зеркалом в коридоре. Повернулась к нему спиной, оглянулась на себя, слегка спустила трусики. — Вот только попа у меня великовата. И ноги.

— Все в твоих силах. По-моему, похудеть — проблем нет. Но если будешь колоться, результат непредсказуем. И вообще загнешься.

— Да ладно, Гуль, хватит, я сама знаю. Пока тебя не было, такая тоска тут.

— Можно подумать, что раньше ты со мной часто общалась. Я же в Москве все время была.

— Да, но тогда как-то не так было. Сейчас все девки как с ума посходили. Многие, кого я знаю, в шахидки собираются. Да, кстати, а ты не собираешься? Ты же в лагере была. Ну-ка рассказывай, чему учили?

— Нет, в шахидки я не собираюсь. Но что надо — сделаю. У них там — общины, куда твоих девушек приглашают. Мне рассказала девушка русская одна. Она тоже в лагере была. Там, кстати, им мужа находят, чтобы дарил им сексуальные радости. Так они и говорят. И наркотиками, кстати, потчуют. Причем смеси самые неожиданные. В общем, зомбируют. Твой Меджид — откуда он?

— Да не знаю я. Он недавно появился. Как-то все само собой произошло, в баре познакомились.

Гульсум разложила еду по тарелкам.

— Слушай, а мне ведь нельзя столько. Я такая стройная, только похудела, — Марьям опустила руки на живот.

— От мяса не толстеют, картошки много не бери, салат ешь, и все будет нормально.

Подруги поели, попили чай. Гульсум рассказала немного о лагере, не вдаваясь в подробности. Марьям слушала, открыв рот, и заявила, что тоже хочет в такой лагерь. Гульсум сказала, чтобы она выкинула это из головы, что это ей совсем не нужно. Впервые за последний месяц Гульсум чувствовала себя по-настоящему хорошо. Переключившись сначала на помощь подруге, а потом на ее дела, она на время забыла о своей тоске. Они сидели на кухне и говорили о всякой ерунде, о том, как Марьям похудела, о том, как стало скучно жить в Гудермесе, что произошло с лучшими их девушками — они стали замкнутыми, необщительными. С Марьям вообще не хотят общаться, считая ее женщиной легкого поведения. Подруги ни разу не коснулись тяжелых воспоминаний о семье Гульсум. Когда решили обсудить свои дальнейшие профессиональные планы — надо было начинать чем-то заниматься, — в кармане Гульсум заверещал спутниковый телефон.

— Ого, знаешь, сколько он стоит?

— Знаю, — кивнула Гульсум, а в трубку серьезно сказала: — Слушаю.

— Это Борис. Встречаемся завтра, у рынка. В 10 утра.

— Хорошо, — сказала Гульсум.

— Все, жду, — и Гульсум услышала гудки.

Марьям смотрела на подругу и ни о чем не спрашивала. Она понимала, что после лагеря у Гульсум будет спецзадание, и не решалась говорить на эту тему. Они распрощались, договорившись встретиться в ближайшие дни. Гульсум, как только освободится, зайдет сама. Гульсум взяла с Марьям слово, что та больше никогда не будет колоться. Марьям с улыбкой сказала:

— Честное пионерское!

Дима работал в госпитале почти месяц. Гибель Федорыча выбила его из привычного графика только на один день, предаваться отчаянию ему было некогда, хотя иногда очень хотелось. Работа шла беспрерывно. За всю жизнь он не сделал столько операций, сколько сделал за месяц в Чечне. Теперь он действительно, как и предупреждал его предшественник, стал специалистом на все руки. Он не боялся никаких операций. Принимать роды теперь было для него передышкой между сложными операциями.

Чеченцы его обожали. Доктор Дмитрий прославился на всю Чечню. Со всей округи ему несли подарки — иногда и в денежном эквиваленте. Дима пытался отказываться, но ему намекнули, что отказ, когда тебе от всего сердца дарят подарок, на Востоке воспринимается как большая обида. За пределы госпиталя он выходил в любое время, только старался этого не делать ночью, его узнавали издалека и приветливо обращались, иногда советуясь и не по врачебным делам. Дима побывал в гостях во многих чеченских семьях, хотя удостоиться приглашения русскому человеку в чеченский дом было совсем не просто. Он понимал горе чеченцев и вместе с ними возмущался абсурдности ситуации, абсурдности войны. Он видел, что местные мирные жители, как и русские, не хотели этой войны, и думал о том, почему она все-таки идет.