Луиза Фейн - Дочь Рейха [litres]

– Зачем так рисковать? – говорит он совершенно трезвым и даже слегка умоляющим тоном. – Не играй с огнем, Мышонок. Танцы с дьяволом… они доведут тебя до беды.

Я вырываюсь и выхожу из кухни.

Заперев на замок свою дверь, я бросаюсь на кровать, где лежу, молотя кулаками по подушкам. Жгучие слезы текут на одеяло. Я представляю себе Вальтера, как он ждет меня на вокзале, а наш план проваливается в тартарары. Вальтер и так в опасности, и если с ним что-то случится, то виновата в этом буду я. Вдруг меня осеняет идея. Вскакиваю, бросаюсь к комоду и начинаю рыться в ящиках в поисках карандаша и бумаги. Когда Ингрид и Берта встанут, я найду способ передать это письмо.

Лена!

Мы с Вами почти не знакомы, и все же я надеюсь, что Вы отнесетесь ко мне как к другу. Мне нужна помощь, но совсем не к кому обратиться. Нашему общему знакомому грозит большая опасность. Я не могу прийти и увидеть его сегодня, так как все может стать еще хуже. Но я буду очень благодарна Вам, если Вы сообщите ему, что дела очень плохи. Именно поэтому я не пришла на встречу сегодня утром. Пожалуйста, передайте ему, что видеть его для меня слишком рискованно, по крайней мере сейчас. Скажите ему, что это ради его же блага и что он очень много для меня значит.

Глубоко благодарная Вам,

Томас, в изношенном пальто, дует на руки, синие от холода. Снег все еще лежит. Зима никак не кончается.

– У тебя что, нет перчаток?

Пальцы Томаса уже приобрели пугающий красновато-синий оттенок.

Он опускает глаза:

– В трамвае забыл, дурак. Ехал сейчас к тебе и забыл.

– Знаешь что… пойдем-ка купим тебе перчатки. Для начала. – Я вздыхаю. – Я заплачу. Думаю, что я должна это сделать. В конце концов, ты ведь мог и не приходить, но я рада, что ты пришел. – И мы идем с ним через дорогу, в «Бройнингер». Мне во что бы то ни стало надо найти доступ к его мыслям, узнать, что происходит внутри его черепушки. Томас – дитя Гитлера, а значит, если он что-то видел, то уже не может притвориться, будто этого не было.

С тех пор как я получила от Лены записку с известием о том, что мое письмо было доставлено адресату, мы больше не виделись с Вальтером. Слишком велик риск. Несколько дней я репетировала, что скажу папе, если он вдруг начнет меня допрашивать, но ничего такого не случилось. Значит, Карл сдержал слово. Я не хожу на воскресные свидания, а он молчит обо всем, что было раньше. После Рождества он вернулся в Люфтваффе и написал мне письмо. Веселое, дружеское, почти как раньше, но между строк сквозит странный холодок, которого прежде не было.

– Мужская зимняя одежда, третий этаж, – читаю я на вывеске в холле первого этажа.

В лифте мы молчим. После Томас долго стоит у прилавка с перчатками, перебирая принесенные продавцом пары.

– Думаю, вот эти, – наконец говорит он, указывая на пару кожаных перчаток с подкладкой из овчины.

Самые дорогие, но я, не моргнув глазом, велю продавцу записать покупку на папин счет. Если он спросит, скажу, что купила их себе на день рождения, и почти не совру, ведь на той неделе мне исполнилось шестнадцать лет.

– Ну вот, – произносит Томас, хлопая руками в перчатках, когда мы выходим из магазина, – а теперь я должен угостить тебя кофе.

– Почему бы нет? Мне будет очень приятно.

В кафе на Николайштрассе мы сидим друг против друга в уютном уголке; долговязый Томас сутулится над небольшим круглым столиком. Его пальцы выбивают на деревянной столешнице какой-то ритм. Официантка все не идет.

Наконец она появляется и приносит нам кофе. Он горячий и горький. Я кладу в чашку два куска сахара и улыбаюсь Томасу, а сама ломаю голову над тем, с чего начать. Подбираю слова.

– Я тебя прощаю, – вдруг говорит он и наконец смотрит мне прямо в глаза.

– Я не поняла – что?

– Ну, в смысле, если это правда и ты больше не видишься с этим засранцем, то я тебя прощаю.

Томас откидывается на спинку стула так, словно у него с плеч только что упал огромный груз, но я вижу, как он напряжен, как дергаются его пальцы.

– Больше я с ним не встречалась, честно. – Я даже подаюсь вперед, так хочется, чтобы он мне поверил. – И не буду. Честное слово! Мне так жаль. Из всех людей на свете меньше всего я бы хотела причинить боль тебе, Томас. – И я на миг накрываю своей рукой его руку; моя ладонь шлепается на нее, как дохлая рыба.

Томас кривится:

– Это так мучило меня, Хетти. Я жил как в аду. Думал, сойду с ума. Но потом до меня дошло. Я все неправильно понял. Ты ни в чем не виновата. Это он обвел тебя вокруг пальца. Теперь-то я понимаю. – Лицо Томаса блестит от пота. – Он тебя обманул – сделал так, что ты в него влюбилась. Они всегда так поступают, сволочи.