Александр Сегень - Эолова Арфа

— С египетской стороны тоже будет сценарист, но он так, больше для консультаций, хотя в титрах обозначится, — сказал Ахмед Ахмедович.

— Скажите, а есть разница между именами Ахмад, Ахмат, Ахмет и Ахмед? — спросил потомок богов, особо нажимая на Т и Д.

— Нет, это единое имя, по-арабски значит «похвальный», просто у нас в Дагестане говорят Ахмед, татары — Ахмет или Ахмат, а арабы — Ахмад.

— А режиссер тоже будет второй с их стороны?

— Нет, только помощник режиссера. И актеры в основном арабы.

— А на главную роль можно нашего взять?

— Попробуем договориться.

И в жизни Эола задул благодатный восточный хамсин. Гонорар предполагался не маленький, авансом выдали полторы тысячи, от норковой шубы Вероника отказалась в пользу машины и дачи, но Новый год встречала в каракуле, что тоже считалось неплохо.

Как раз перед Новым годом она красовалась в новой шубе перед Катей Савиновой, когда та позвала на премьеру «Женитьбы Бальзаминова», в которой Шагалова, на шесть лет моложе Вицина, играла его мать, а Савинова очень смешно исполнила кухарку Матрену. Фильм, за исключением дурашливой музыки Бориса Чайковского, Эолу понравился, а перед Катей он так и сыпал комплиментами:

— Какое преображение! Я хохотал до слез.

Но Савинова снова ответила холодом:

— Зачем же до слез-то? Не надо.

А потом Ника со злостью ему выговаривала:

— Она мне снова тайком сказала, что у тебя другая жена есть. Не хочешь мне ничего поведать?

Они вдрызг разругались, не разговаривали друг с другом, и в таком бойкоте Незримов улетел в Египет, Новый год встречал с Ньегесом, Касаткиным и Стукачёвым в Каире. Они изучали арабскую специфику, пробовали все блюда местной кухни, ездили по экзотическим местам и даже немного осваивали азы арабского языка.

Смешно по-арабски звучало «кинорежиссер» — «альмахрай». И это слово прилепилось к Незримову, хоть он и сопротивлялся:

— Зовите меня лучше султаном или фараоном.

Но все равно:

— Альмахрай, что скажешь, если изменить эту сцену?

— Альмахрай, когда снимать начнем?

— Не выпить ли нам, товарищ альмахрай?

Для похмелья тоже забавное слово у арабов — «мухалафат»:

— Ну что, альмахрай, мухалафат?

В Египте оказались замечательные и недорогие красные сухие вина — «Омар Хайям», «Красный обелиск», «Рубин Египта», которые снимали напряжение и усталость от жары. Древние египтяне не дураки были промочить горло, в захоронениях фараонов обнаруживались несметные запасы вина.

— «Вино» по-арабски «набитх», — первым выяснил Ньегес. — Почти как наше «напиток». Кто у кого заимствовал?

— А по-испански?

— Виньо.

— Вообще как у нас. Кто у кого заимствовал?

— А как там «красивая женщина»?

— Сейчас. «Эмретан джамиля». Но только египтяне произносят вместо «дж» — «г». «Гамиля». Например, «верблюд» будет «джамаль», а у египтян «гамаль».

— Гамаль Абдель Насер, стало быть, верблюд?

— Ну да. Но верблюд у них считается красивым, выносливым, мудрым, и слово звучит как похвала.

— Тогда ты, Саня, у нас самый лучший верблюд.

Вскоре самый главный верблюд Египта оказал честь русскому альмахраю и его команде. Сын простого александрийского почтальона, достигший такой власти, что по ночному телефонному звонку к нему летели руководители других арабских стран, фараон Гамаль Абдель Насер I принял их в одной из пятисот комнат каирского дворца Абдин, пожелал успешной работы, на что Эол ответил пожеланием успешно переизбраться на предстоящих в марте выборах.

— Да вы настоящий дипломат, Эол Федорович, — восхитился Стукачёв. Вообще-то сценарист с Лубянки оказался славным малым, участвовал во всех внеплановых мероприятиях, не мешал работать и даже приносил пользу дельными советами.

Дух захватывало оттого, что жизнь столь резко повернулась к Незримову лицом, завалила радостями, деньгами, новшествами, впечатлениями, пирамидами, сфинксами, кипением работы. Они жили в старинной гостинице «Мена Хаус», бывшем дворце египетских королей. У каждого отдельный номер, и с балкона — елки-палки! — вид на те самые пирамиды Гизы, увидеть которые даже и не мечталось. К ним и сфинксу на второй день отправились пешком, как на поклонение, но оказалось, не так близко, как выглядело с балкона, чуть ли не десять километров, на второй час грянула жара, добрели до Гизы потные, но счастливые. Вот оно — первое из семи классических чудес света. И единственное сохранившееся, прочие разрушены или сгорели.