Александр Сегень - Эолова Арфа

— Ну только не на Большом Каретном. А вы, собственно, откуда знаете про то, как...

— Подумайте, — сказал Адамантов, всем видом показывая: ну вы же умный человек!

Мысль Незримова тотчас стала перебирать, как клавиши, всех, кто тогда присутствовал. Кочарян и Инна, ясное дело, не могли. Элем и Лариса — тоже. Высоцкий со своей новой пассией Людой? Надо подумать. Может, их сын Никитка, который тогда сидел в животе у Люды в качестве эмбриона нашей контрразведки? Трудно поверить, что кто-то на Большом Каретном затесался в качестве стукача. Кстати, там тогда еще мелькал этот сценаристишка Стукачёв, но смешно предположить, что может быть стукач Стукачёв. Хотя пуркуа па, бывают же пекарь Пекарев, ткач Ткачёв, писарь Писарев, столяр Столяров, поп Попов, старшина Старшинов. Вот бы носить фамилию Режиссеров! Хм... Так кто же? Артур? Шпалик? Юлик? Шахматист? Или их жены Мила, Инна, Катя, Суламифь? В сущности, мог кто угодно. Только не Эол, поскольку он сам знал о себе, что стукачом не является. Пока. Пока? Нет, никогда!

— А кто, если не секрет?

— Конечно же секрет. Вы бы хотели, чтобы вашу фамилию рассекретили?

— Она у меня и не засекречена.

— А как вы относитесь к Солженицыну? — Вопросы Адамантова словно выбегали из-за угла.

— Его я на Большом Каретном только один раз видел.

— Он бывает чаще. Видимо, когда вас там нет.

— Поэтому я с ним лично и не особо знаком.

— А как к писателю?

— Как к писателю?.. Я его определяю так: фуяслице.

— Ык! — вылетело из Адамантова нечто изумленное.

— Ну да, у него там кто-то произносит: маслице-фуяслице. Во-первых, он не владеет русским словом. Придумывает новые слова, а они все какие-то вымороченные. Разве что про работу мне понравилось: захватчивая. Я всегда работаю так, что работа словно захватчик. А что такое лють? В смысле что-то лютое? Плохо. Зачем писать в авторской речи «берет ротом»? Или «ляжь на живот»? Что за слово «засавывает»? И мат я терпеть не могу. То есть использую в метких случаях, а когда сыплют, ненавижу. А он его использует там, где можно обойтись без. И использует в гнусной подстановке буквы «ф» вместо «х». Ну зачем писать: «Без подъемника, без фуёмника»? Или там еще как-то, типа «Подниматься-фуиматься». Противно. И повествование у него такое, будто ты идешь по улице, а к тебе кто-то пристает с болтовней, то справа зайдет, то слева, ты ему: «Отзынь!», а он тебе: «Нет, ты послушай!»

— За вами просто записывать надо! Я примерно так же думаю, а вот так складно выразить свои мысли не мог. Возьму ваши слова на вооружение. Кто-то с болтовней пристает — как метко!

— И вот еще что я подметил. У него все русские дрянь, а эстонцы хорошие, евреи прекрасные, украинец самый милый. И этот украинец, видите ли, безвинно пострадал, всего лишь за то, что бандитам-бандеровцам в лес носил кормежку. Ничего себе! А если бы он гитлеровцев прикармливал? Тоже гарный хлопец?

— Во-во!

— И почему-то он пишет не «бандеровцы», а «бендеровцы», будто эта сволочь не от Степана Бандеры, а из города Бендеры.

— Или от Остапа Бендера.

— Или да.

— Слушайте, вам бы разгромную статью написать.

— Ну уж нет, я не писатель, я режиссер. К тому же опальный.

— Считайте, что с этого дня нет.

— Да? Спасибо.

— Можете мне верить. Вас скоро завалят работой.

— У вас?

— Зачем же? Вашей непосредственной. Кино.

— Но я же должен буду сотрудничать с вами, если уж вы меня пригласили?

— Ну, как сказать сотрудничать? Вот, допустим, вы встречаете человека и видите, что он лютый враг нашей страны, нашего народа. Разве вы пройдете мимо?

— Если увижу настоящего врага, не пройду, дам по морде или вообще убью на фиг.

— А лучше нам сообщите. Вот и будет сотрудничество. На благо государственной безопасности. Согласны?

— На таких условиях согласен. Только, не обижайтесь, ничего подписывать не стану.

— А я и не предлагаю вам ничего подписывать. Просто иногда, очень изредка, если вы не возражаете, я буду с вами беседовать. Обещаю не надоедать. Можно?

— Отчего же не поговорить с умным человеком?

— Спасибо, Эол Федорович. Услышать из уст такого творца похвалу! Значит, договорились. Я изредка, очень изредка буду вам звонить и просто сообщать время и место, а вы говорите «хорошо» и кладете трубку.

— А если жена подойдет или сын?

— Я попрошу вас позвать.

— Ну ладно, согласен.

— И последний раз возвращаясь к Солженицыну. Ведь покуда Хрущев вас давил, тот же Хрущев этого Александра Исаевича проталкивал, прекрасно зная, за что он был арестован, при каких неприглядных обстоятельствах.