Александр Сегень - Эолова Арфа

Марта Валерьевна, терпеливо и молча слушавшая до сих пор письмецо, читаемое мужем, не вынесла и, ругнувшись матом, воскликнула:

— ...! Да он обратно собирается! К нам, сюда, в немытую Россию! С женой Марылой и детишками — Дрянечкой и Говнешкой.

— Стыдитесь, благочестивая Марта, — поморщился Эол Федорович, любивший мат лишь в исключительных случаях. — Все-таки эти Ядечка и Противоядечка — мои родные внученьки. — И он продолжил чтение сыновней эпистолы: — «Не хочу, чтобы ты думал, что я хочу репатрироватся в Россию. Меня уже давно ничто не связывает с этой страной, которую я считаю никогда не будущей цивилизованной и европейской. Но меня сильно огорчает такое отношение чехов к полякам и поляков к чехам. Особенно когда надо человека загнобить, по тому, что он лучший специалист, чем они. В итоге повторилась та же ситуация, что в Отроковице, я однажды пришел з кацем, что по-польски то же, что у нас с похмелья, и меня уличили, что я вжопу пьяный, хотя я был вовсе не вжопу...»

— Я давно хотела сказать, что он это письмо, похоже, писал в жопу пьяный, — снова возмутилась благочестивая Марта, но уже со смехом.

— Ты еще не видишь, как он пишет «тутто» вместо «тут-то», — ответил потомок богов и показал жене лучшие образцы эпистолярного жанра Платона Новака, они ввергли ее в гомерический смех. Затем он дочитал финал: — «Оставшись без работы с женой и двумя цурками, Ядечкой и Агнешкой, я вновь хлебнул горюшка. А на нас повисла хипотэка! Кончилось тем, что Марылечка родилась и выросла в Кракове, у нее там остались связи. И она нашла мне место в музеуме, где я и работаю теперь. Квартиру в Жешуве, бывшую под хипотэкой, пришлось продать за дешево. Переехать в Краков. Но Краков — прекраснейший город на земле, и мы живем бедно, но счастливо. Как говорится, забот не в про во рот. За чем я пишу тебе все это, отец? Не что бы ты пожалел меня и стал звать обратно в Россию, нет. Но просто, что бы ты знал, что я не держу на тебя зла. И даже называю тебя отцом, хотя давно от тебя отрекся. Можешь мне не отвечать на мое письмо. Желаю тебе счастья! Платон Новак. Краков. 14 августа 1998 года».

— А день рождения у него тринадцатого, — сообразила Марта. — Не пьяный, так с похмела писал. Или как там по-польски? С кацем?

— С пипецом, — сердито проворчал Незримов. — Что мне прикажешь? Отвечать этому стервецу или не отвечать?

И он ответил коротко: «Уважаемый Платон Платонович! Письмо твое прочитал. Сочувствую. Если все-таки захочешь вернуться в нелюбимую Россию, окажем содействие. По мере возможностей конечно же. Желаем счастья. Привет Марыле, Агнешке и Ядечке. Да, и воскреси в памяти русское правописание. Э.Ф. Незримов». Второе письмо из Кракова оказалось столь же коротким: «Уважаемый Эол Федорович, прошу мое предыдущее письмо порвать и забыть о моем существовании. А так же от том, что у Вас есть внучки. Кстати, правильно писать Ядечка и Агнешка, а не наоборот, по тому что они именно так родились, сначала Ядвига, потом Агнешка. Обо все остальном просьба не беспокоится. Больше от меня писем не ждите. Живите себе, если сможете. П.П. Новак».

Ну и они смогли. После десятилетнего перерыва в творчестве режиссер Незримов вновь вдохновенно работал.

Итак, труп. Перепачканный землей и кровью, он лежит между бандитом Дуло и его женой Катей, как меч между Тристаном и Изольдой. Катя ворочается, кладет руку на мертвеца, думая, что это муж, чувствует неладное, просыпается, смотрит, бросается к лампе, стоящей рядом на тумбочке, включает ее и... Орет, как сирена пожарной машины? У других режиссеров орала бы. Да и какая актриса не любит поорать со всей дури, когда предоставляется возможность? Утро, в кровати чей-то страшный трупешник, не заори тут. Но Эол Незримов не любил штампованных киношных приемов. Он утверждал, что бывают ситуации, когда от чудовищного страха человек не то что заорать — пукнуть не в состоянии, ужас сковывает и горло, и все на свете. И бедная Катя ловит ртом воздух, хотела бы заорать, да режик не велит, спазмы ему подавай: ык, ык, ык... И эти жуткие спазмы хуже, чем ор до небес, бандит Дуло слышит их, вскакивает, в ужасе смотрит на труп, и в следующем кадре он во флешбэке стоит над свежевырытой ямой, в ней виден только затылок куклы, играющей жертву, а конечно же не актер, и Дуло медленно подносит к несчастному затылку дуло своего пистолета:

— Прощай, придурок. С того света пришли мне весточку.

Выстрел! Или, как пишут в сценариях, ВЫСТРЕЛ! Затылок падает на дно ямы, а двое крутых пацанчиков добавляют туда же свои выстрелы ради сакраментального повязывания кровью и начинают энергично работать лопатами.