Александр Сегень - Эолова Арфа

— Да, голос у вас несравненный.

Потом Данелия учил их петь песню из «Мимино» про грибной дождик — жужуна цвима мовида, диди миндори данама; данама, данама, данама, диди миндори дадама.

— Кстати, любимая песня Сталина.

— А разве не «Ласточка»?

— «Ласточка», но и «Грибной дождик» тоже.

Засиделись допоздна, Гия с Галей и другие гости уезжали пьяненькие и счастливые. Проводив гостей, Эол и Арфа обнялись, и кто-то первым сказал, давай никогда больше не ссориться, а кто-то второй — давай. И под утро разругались вдрызг, окончательно и бесповоротно, навсегда и навеки: каким это актрисам не нравится, что я их озвучиваю? ну а каким понравится, что их собственный голос не подходит? а тебе их жалко? жалко, но что поделаешь; ну так и катись к ним, давай, давай, вали к своим молоденьким! у меня и ты не старая; признавайся, кто тебя утешает, когда мы ссоримся? Слово за слово, покатилось неудержимое цунами, выскочили оба из кровати, одеваясь, бросали друг в друга огненные шары идиотских обвинений, а уходя, сказали друг другу такое, после чего не оставалось пути назад.

— И вообще, Ёлкин, если бы ты был мужчина, то не отпустил бы Толика и он никогда бы не ушел от нас к своему настоящему отцу.

— Значит, я не мужчина?

— Да все вы...

— Слушай, ты! Катись отсюда!

— И покачусь. И учти, не вернусь больше.

— Катись, катись, р-р-рогатая матка! Му-у-у!

После такого, разумеется, исход оставался один и на следующий день она позвонила сообщить, что подала заявление на развод. Ну конечно, какая женщина потерпела бы, чтобы на развод первым подал он? Получалось, что она его бросала, а не он ее. Незримова ударило в сердце, как в песне про грибной дождь должно было ударить всякого, кто скажет про нас плохое. Но он сдержал удар и сказал себе: стало быть, так тому и быть. И словно окаменел, сосредоточился на Чехове, готовился атаковать сценарий, но понимал, что придется долго осаждать, прежде чем решиться на штурм. Злился на Ньегеса, а тот еще подлил масла в огонь своим счастьем: сообщил по телефону, что завоевал сердце своей Наталии Лобас, та ушла от ревнивого стеклодува, и летом у них свадьба, причем Санчо нарочно назначил свое венчание на 12 июня, чтобы впредь вместе отмечать годовщины:

— Один год мы к вам в Русию, др-р-ругой — вы к нам в Эспанью. — Он уже вовсю говорил с испанским акцентом, собака.

Как этому смешному Сашке удалось покорить жгучую испанскую танцовщицу фламенко, одному Диосу известно, Ньегес, правда, подготовился, сбросил десятка два килограммосов, но со смехом поведал:

— Представляешь, она даже сказала, что корпуленто я ей нравился больше.

— Каким?

— Корпуленто. По-нашему, то есть по-вашему, в теле.

— Так по-нашему или по-вашему? Ты русскость-то не теряй окончательно, Сашулька. Мало ли, пригодится.

— Так вы прилетите к нам на матримонио?

— На какое еще, бляха-муха, матримонио? Выражайся по-русски, скотина!

— На бр-р-ракосочетание.

— Извини, Санчо, нам как раз на эти дни развод назначили. Без обид.

— Чево-о-о?! — В Сашке вмиг проснулся эль русо. — Ямбическая сила! Вы там что, охренели?!

Да, стало быть, это он их зазывал уже после первого свидания с отделом расторжения. Это первое оказалось скоротечным, Эол Федорович и Марта Валерьевна явились в ЗАГС мрачные, друг от друга в коридорчике сели поодаль, даже не поздоровались. Толик уже и по документам был снова переписан на своего шкурника, и по закону их разводили в ЗАГСе, а не через суд. Вызвали, небрежно выслушали и назначили испытательный срок, следующее слушание 11 июня.

— Вот спасибо! — сердито воскликнул Эол, а Арфа только плечиком повела брезгливо. О ее жизни с тех пор, как он столь низко и позорно обозвал ее рогатой маткой, он знать не знал, вполне возможно, уже задипломатила себе кого-нибудь в своем МИДе-гниде. Когда они вышли на улицу, он спросил:

— Как жизнь-то хотя бы?

— Будь спок, все чпок, — как-то непривычно нагло и даже приблатненно ответила все еще жена. И зашагала важно прочь.

И вскоре как раз позвонил со своими матримониями Ньегес. А то он не знал, какие у нас волокиты с визами.

— Вот как у вас по-испански «насрать»?

— А ля мьерда.

— Вот ты забыл, должно быть, но у нас в Уньон Советика всем а ля мьерда до того, что друг в Мадриде женится. Так что, родной, даже если я сам захочу один прилететь, вряд ли получу визу и разрешение. В лучшем случае к вашей первой годовщине.

Все равно в голове не укладывалось, что этот Санчик, такой лапочка, вдруг резко порвал с прошлым, стал испанцем, да еще вылущил себе из огромного испанского ореха жгучую красотку, отбил от мужа, можно сказать, рискуя жизнью... Импосибле! Инкрейбле! Но пуэде, бляха-мухерес!