Самуил Ходоров - Русский акцент

– «Ми Руссия?» (Из России?).

Борис снова кивнул головой. Тогда его визави уже на чисто русском языке поинтересовался:

– А откуда конкретно из России?

Борис, уловив у собеседника своим около музыкальным слухом тягучесть слов с буквой «о» и замену их на звук «а», что присуще коренным москвичам, весело воскликнул:

– Похоже, уважаемый, мы с вами из одной и той же белокаменной столицы.

– Меня зовут Марат, и, похоже, уважаемый, вы не ошиблись, – в тон ему ответил он, – я, действительно, ещё какие-то 22 года назад был прописан по адресу: Москва, Большой Николопесковский переулок.

– Так это на Старом Арбате, возле театра Вахтангова, – радостно выкрикнул Борис, – надо же так случиться, что были соседями.

После нескольких минут оживлённой беседы, прерываемой похлопываниями по плечам и рукопожатиями, выяснилось, что Борис стригся в прославленной на весь Арбат парикмахерской, которой заведовал отец Марата дядя Яша. Дальше – больше, Марат оказался коллегой Бориса по профессии, закончив тот же геодезический институт, только на четырнадцать лет раньше него. Он тут же схватил Бориса под руку и буквально силой потащил в сторону, противоположную к входу в институт.

Борис и глазом не успел моргнуть, как они оказались в тесном помещении одной из многочисленных фалафельных, разбросанных в этой части города, как игровые кругляшки на шашечной доске. Несколько пустовавших покрытых красным пластиком столиков ещё не успели принять своих посетителей. Первыми их них оказались Борис с Маратом. Не прошло и несколько минут, как на их столике оказалась разложенные в фигурной тарелочке дымящиеся обжаренные в оливковом масле шарики, называемые фалафелем. Этот затейливый ближневосточный натюрморт в закусочной деловой части Тель-Авива дополнили около десятка небольших розеток, наполненных разноцветными салатами и соленьями. Венцом этого скромного, но аппетитного средиземноморского яства являлась неизвестно откуда появившаяся бутылка израильской водки «Кеглевич», полюбившаяся русским репатриантам не столько из-за качества народного напитка, сколько по причине её исключительной дешевизны. Марат, отработанным годами, жестом заправского бармена откупорил бутылку и разлил её по прозрачным пластиковым стаканчикам, услужливо преподнесенными хозяином заведения.

– Ну, что ж, уважаемый коллега, – торжественно воскликнул он, приподняв пластиковую тару, – за успешное начало инженерной карьеры на святой земле.

Борис растерянно смотрел на него, теребя в руке свой пластик с бесцветной жидкостью. За стеклянной дверью моросил затяжной дождик, сопровождаемый всхлипами ветра с тель-авивской набережной. Погода по советским понятиям была явно нелётной, а ещё по тем же самым понятиям Борису, как никогда ранее, остро захотелось алкоголя. И совсем не потому, что, как говорят выпивохи, трубы горят. Внутри организма, в самом деле, что-то, если и не горело, то, по крайней мере, тлело, навевая несусветную грусть по уже сожженным мостам и по тому, что уже никогда не вернётся. А тут ещё за пальмовой ветвью, нахально спустившейся к самой двери, чудились тополиный пух, устилавший арбатские переулки в начале лета и багряные кленовые листья – поздней осенью. Борис не был столь сентиментален, чтобы в тайниках души думать о уже почти позабытых тополях и клёнах. Но ведь бывает, что и в этих тайниках что-то застопорится. Из душевного застоя его вывел, долетевший из какого «далёка» громкий баритон Марата:

– Боря! Ну, что ты там застрял? Я уже и второй тост подготовил: «За тель-авивскую прописку москвичей», а ты ещё и за первую здравицу не выпил.

Борис напряжённо вглядывался в карие глаза Марата и затем недоумённо покачал головой, будто стараясь понять, где он находится, резко взмахнул рукой вверх и вместо залпового глотка едва пригубил содержимое стаканчика. Марат протестующе замахал руками и сердито выкрикнул:

– Ну, нет, земляк! Так дело не пойдёт! Разве так пьют бывшие москвичи? Разве так куражатся настоящие геодезисты?

– Послушай, Марат, – едва слышно вымолвил Борис, – во-первых, настоящие геодезисты в данный момент не пьют, а работают. А во-вторых, ты меня просто закодировал своим радушием, и я на мгновение забыл, что у меня сегодня первый рабочий день. Разве могу я начать его в нетрезвом состоянии.

– Что сказать, – расстроился Марат, – ты, пожалуй прав. Тебя могут неправильно понять. Пойдём, Борис, проведу тебя в институт и помогу оформить необходимые формальности. С одним только условием: вечером, после работы, «Кеглевич» должен быть всё-таки распит во имя твоего же здравия.