Николае Есиненку - Деревянная пушка

Тестю, однако, не терпится высказать свое мнение:

— Ну, зятек, давай-ка и я тебе пару сотен задолжаю…

И — хвать его по загривку!

Некоторое время машина едет на одном колесе.

А чуть позже, говорят, видели Фелу во всю прыть бегущим перед машиной!

Заглядывает дед Кондур под кровать, но и под кроватью не видно протеза.

Ни под кроватью и ни в каком другом месте.

Уже не говоря о том, что протезом дед называет для важности обыкновенную деревянную ногу — деревяшку, стянутую в верхней части прочным стальным кольцом.

Вот ее, деревяшки-то, и не видно.

Дед, естественно, злится:

— Пионерия, туды ее растуды…

Его шумная возня, пыхтенье и проклятия достигают ушей жены — бабки Ольги, хлопочущей во дворе.

— Что еще не слава богу? — заглядывает она в окно.

— Где нога? Куда дела?

— А разве нет ее?

— Как же ей быть, ворона ты этакая, если кругом пионеры шастают? Опять, наверно, в металлолом сдавать понесли…

Бабкины ясные глаза затуманиваются:

— Когда ж они, сорванцы, успели? Я всю дорогу со двора не схожу…

Старик безнадежно машет рукой, надолго закашливается, потом задает новый вопрос:

— Чего сельсоветовский сторож искал?

— Сторож? — прикидывается бабка.

— Ты разве не с Никанором у ворот разговаривала?

— С ним… Сказал, чтобы ты сей же час шел в сельсовет.

— А что ж ты молчала?

— Вот… говорю.

Дед Кондур вздыхает и снова меняет тему. Нравится ему поддразнивать старуху: когда она сердится, ее взор становится молодым, быстрым, блестящим.

— Протез проворонила — костыль неси!

Кондур торопливо натягивает штаны, меж тем как бабка Ольга исчезает в сарае и через минуту снова возникает у окна:

— Этот?

— Что ж ты мне грабли притащила? Я с ними на люди не покажусь… Знаешь, какой давай? Тот, черный, лакированный, с разводами…

— Это который же? — бабка делает вид, что не помнит.

— Эх!.. Кишиневский!

— А-а…

Игра заканчивается ко взаимному удовольствию. Бабка отправляется в дальнюю комнату за прекрасно знакомым ей черным костылем.

На фронте, перед самой победой, Кондур потерял ногу, но, пережив печаль, скоро приноровился к деревяшке. Шло бы все ладно, если б не открылась и не потекла плохо зарубцевавшаяся рана. Его отвезли в Кишинев и лечили месяца три. Как говорил сам дед, гнилую кровь выпустили, а залили молодую, свежую. Опять запрыгал Кондур. А при выписке доктора подарили ему этот самый черный костыль — на добрую память. Потом ему довелось получить еще несколько таких подарков: от тестя, от правления колхоза — за добросовестную работу, да и у самого, слава богу, золотые руки, — но все же кишиневский дар так и остался самым любимым…

— Знаешь, — подает голос бабка Ольга из дальней комнаты, — сдается мне, эти пионеры и здесь шныряли… как сквозь пол провалился!

— Ищи, ищи…

— Есть, нашла!

Всякий раз, когда деда Кондура вызывают в сельсовет, это для него настоящий праздник. Первое — хороший случай людей увидеть: ведь не станет старый инвалид шататься по селу без дела. Второе — он знает, что если уж вызвали, то не зря, а на радость. Других как вызывают? У одного сын набезобразничал, у другого ворота который год не крашены, третьему втык делают, чтобы не скармливал колхозное сено персональной корове. А вот он, дед, всегда возвращается из сельсовета веселый. Как-то вручили ему там сразу две медали: одну — за Кенигсберг, а другую — за Вену. Все правильно: брал Кондур и Вену, и Кенигсберг, только под Веной был ранен и отправлен в тыл, и много, много лет искали его награды. Есть чем гордиться старику — пусть все видят, каким орлом он был в молодости!..

— Погладь мне, Ольгуца, белую сорочку, — просит старик.

— А галстук? — спрашивает она по привычке, хотя успела уже погладить и то и другое.

— Само собой!

Дед Кондур не торопясь бреется, стирает остатки пены влажным полотенцем, надевает белую сорочку, повязывает галстук, еще раз оглядывает себя в зеркале и, твердо опираясь на костыль, отправляется в путь.

Шкандыбает он по дороге с улыбкой на лице, великодушной и мужественной. С ним, понятное дело, все здороваются.

— Благодарствую, — отзывается он на робкое приветствие пятилетней девчушки.