Николае Есиненку - Деревянная пушка

— Нет его на станции! — председатель, донельзя озабоченный, хлопает дверцей машины. Он растерян и как будто ждет совета.

— В район позвонить? — предлагает шофер.

Это предложение еще больше пугает председателя:

— Спятил? Как мы им скажем, что его до сих пор нет, если он давно должен быть здесь?..

— Здравствуйте, люди добрые! — перед собравшимися словно из-под земли вырастает невысокий чернявый человечек с маленьким саквояжем в руке. — Это я, Ионикэ Штефырц…

Он снимает шляпу и низко кланяется.

— Ионикэ! — подается вперед Кондур.

— Кондур?! — Ионикэ роняет в пыль свой щегольской саквояж и шляпу с перышком.

Кондур раскрывает ему объятья, но вдруг оглядывается на председателя и ковыляет дальше, чопорно сложив руку лодочкой. Оторопевший гость глядит на него во все глаза.

Кондур еще больше теряется. Он останавливается, что-то мешкает, возится с костылем.

Все растерянны, всем неловко. Председатель багровеет и бросается спасать ситуацию.

— Улыбайся! — свистящим шепотом приказывает он Кондуру. — Улыбайся же!..

Но старики стоят как оцепенелые.

Председатель подталкивает к гостю двух девушек в национальных костюмах:

— Цветы! Цветы вручайте!

Заминка длится, и председателю ничего не остается другого, как спросить Ионикэ самым радушным тоном:

— Вы, я извиняюсь, где были? Я машину посылал…

Гость поднимает саквояж, отряхивает шляпу.

— Что-то не так?.. Мне захотелось пройтись пешком.

— Да-да, воспоминания детства… — председатель старается сохранить на лице улыбку. — Но на дороге я вас не видел.

— Жарко, — объясняет Ионикэ, искоса поглядывая на деда Кондура. — Я подался через лесополосу, там тень. Но это ничего, правда?

Председатель разводит руками: что, мол, взять с иностранца, всегда у них какие-то причуды. Что ж, пора приступать к следующему пункту процедуры.

— Дедушка Кондур, тетушка Ольгуца! — он укоризненно качает головой. — Что же вы стоите? Может быть, пригласите нас к себе?..

— Ой, растерялась! — тетушка Ольгуца краснеет, как в молодости. — Конечно же! Пойдемте, гости дорогие!

Ионикэ Штефырц останавливается как вкопанный:

— Ольгуца! Ты тоже пришла! Ты жива!..

— Кха! — подает голос дед Кондур, получив от председателя легкий тычок. — Добро пожаловать, уважаемый… как тебя… товарищ Ионикэ!

Кто бы мог предполагать, что дед Кондур окажется столь искушенным в обращении с иностранцами? Он до того сдержан, а лучше сказать — заморожен, что председатель считает своим долгом внести в течение приема струйку неофициальности. Он расстегивает еще одну пуговицу на рубашке и молодецки машет рукой:

— Эх, гулять так гулять! Налей-ка и мне, дед Кондур! — Председатель залпом опорожняет стакан и зовет любопытных, толпящихся за дверью и окнами: — Входите, можно! Только, — он в шутку грозит пальцем, — чтобы все было на уровне!

— Да мы только посмотрим на него! — смеется какая-то молодуха. — Не съедим же!

Стол — не стол, а рог изобилия. Тем не менее бабка Ольгуца — видать, расстаралась накануне — приносит все новые и новые блюда. Народ смеется, шутит, один дед Кондур невесел, и не оттого, чтобы он был слишком напуган наставлениями бдительного председателя, а оттого, что ему как-то изнутри неспокойно: почему они, неразлучные друзья детства и юности, сидят и смотрят друг на друга как чужие? Нет, дед не куксится, он ведет себя прилично, подливает гостю вина, накладывает кушанья на тарелку, даже пытается шутить, потом надолго замолкает и вдруг спрашивает — громко и в упор:

— Скажи, Ионикэ, чего тебе не хватало? Зачем ты удрал тогда из нашего села? Погляди, как мы живем! Или хлеб у нас нехорош? Или вино горчит?

— Нет, вино хорошее, Кондур, — качает головой Ионикэ Штефырц.

— Хорошее?! Да такого просто нигде не найдешь!

— Но есть и у меня хорошее вино.

— К черту! — дед сердито стучит костылем об пол: то ли захмелел, то ли другая тому причина. — Зачем же сюда пожаловал? Пил бы свое…

— Я приехал с тобой повидаться, Кондур. Вспомнил и… затосковал.

— Затосковал?! — Кондур вскакивает. — Это с тоски ты стрелял в меня на войне?

— Кондур! — бабка Ольгуца кидается к мужу. Она тем более боится за него, что председатель некстати потерял дар речи и стоит весь побелевший в ожидании международного скандала.

— Шестьдесят пять лет Кондур! — отпихивает жену старик и, злобно щурясь, глядит на гостя. — Стрелял ведь, правда?

— Кондур, постыдись, нельзя так…

— Молчать, баба! — не находит себе места дед. — Стрелял?!