Николае Есиненку - Деревянная пушка

— Все тогда стреляли… — пытается разрядить обстановку кто-то из сидящих за столом, сосед или кум Кондура. — Время такое было, что нельзя не стрелять.

— А ты помалкивай! — обрушивается Кондур на непрошеного миротворца. — Стреляли… только в разные стороны! Это мой дом, и я желаю знать… Ну да ладно… — Он внезапно сникает и начинает разливать вино по стаканам. — Пей, Ионикэ, мне не жалко. Пейте, товарищ председатель: такого вина уже не делают ни у нас, ни у них…

Гость отодвигает стакан ребром ладони:

— Ты спрашивал, Кондур, зачем я бежал отсюда? Сказать тебе?

— А скажи!

— Да ведь я не бежал вовсе! Ты же знаешь, я к деду поехал… они жили на той стороне.

— Ну и что? — не сдается Кондур.

— А то… Граница закрылась, меня мобилизовали, а там и война началась. Но я не бежал.

— А кто бежал? Кто предал? Я?

— Каждый остался там, где его застало время. Я — на том берегу, ты…

— Но ведь ты здесь родился!

— Да, здесь. Разве это моя вина или заслуга?

— Скажи, Ионикэ, — вмешивается бабка Ольгуца, — у тебя жена, дети есть?

— У меня давно внуки, Ольгуца. А жена…

— Умерла?! — ахает какая-то из женщин.

— Что пристали к человеку? — возвышает голос Кондур и поднимает стакан. — Может, ему неохота вспоминать прошлое. Не говори им ничего, Ионикэ!

— Отчего же… могу сказать. Жена меня давно бросила. Но я не жалуюсь, живу один…

— Эх, друг! — на глазах у деда Кондура выступают слезы. — Если б ты тогда не бежал! Если бы…

— Я не бежал! — упрямо повторяет Ионикэ. — Сколько можно объяснять… Подвинься ближе, я расскажу…

— Не надо! — пробуждается от летаргии председатель. — Нечего вам, старикам, шептаться. Лучше пойте!

Все переглядываются. Кондур не верит своим ушам.

— А можно? — переспрашивает он на всякий случай.

— Можно! Песня сближает народы! Чем глупости болтать…

Неизвестно, кто завел песню, но вот уже поют все:

Поют все — и те, кому еще до старости далеко, и те, кому поближе, и заграничный гость. Сам председатель подпевает.

Вдруг дед Кондур обрывает песню:

— Но как, Ионикэ, мог ты в меня стрелять? Ведь первым другом был!.. С фрицами заодно, да?

— А у тебя, Кондур, за что медали? — вспыхивает Ионикэ. — Я-то был другом, а ты? Ольгуца…

— Молчать! — Кондур пытается подняться, но падает на стул.

Песня нарастает, песня заглушает его неправедный гнев:

— Эх, Ионикэ! Остался я без ноги!.. — дед хлопает ладонью по культе. — Узнаёшь Ольгуцу?

— Узнаю, — кивает Ионикэ. — Она почти такая же, как была. Особенно глаза… Не сердитесь, Кондур, я рад за вас. Она тебя любит…

— Четырех гайдуков мне родила! — бахвалится захмелевший дед. — Четырех орлов!

Ионикэ обнимает его за плечи:

— И у меня четверо было бы…

За столом уже завели новую песню, кое-кто опять прикладывается к стаканчику, а бывшие друзья смотрят друг на друга и молчат.

Как я мечтал увидеть тебя, старик…

А я-то! Но я не знал, что ты жив…

— Пойте, не молчите! — кричит им давешняя молодуха. — От молчания сердце разрывается. Пойте!

И снова собрался народ на околице, теперь — на проводы. Председатель мучится головной болью, к тому же накопилась куча текущих дел, и самое главное для него — поскорее завершить прием.

— Пионеры здесь? — оторопело спрашивает он, хотя прямо перед ним выстроился целый пионерский отряд в парадной форме, с цветами.

— Давно готовы! — отвечает вожатая. — Петь будем?

— Обязательно! Только… что-нибудь новое, без фольклора.

Людей еще больше, чем накануне. Пришли те, кто был вчера у Кондура, и все, кто не решился напроситься в гости. А вот показались и герои дня — Ионикэ Штефырц, Кондур, бабка Ольгуца с огромным букетом. Кондур держит в свободной руке полегчавший саквояж Ионикэ, но, завидев председателя, торопливо отдает его хозяину. Дед не слишком хорошо помнит вчерашний вечер и боится, не наговорил ли чего лишнего. Сначала вроде все было чин чинарем, а дальше?.. Он с тревожным вопросом в глазах посматривает на гостя, на Ольгуцу.