Анатолий Афанасьев - Искушение

— Как паршивую собаку. Эта девушка мне в дочери годится, как вам не стыдно, старому человеку! На что вы намекаете?

— Федор Анатольевич, я вам не только в дочери гожусь.

— Не договорились еще, значит, — определил с бедовой улыбкой Пименов. — Кто кем кому будет считаться.

Федор Анатольевич с усилием поднялся, и проницательный пенсионер попятился к выходу. А там его подстерегал Алеша с пистолетом в руках, с массивным духовым пистолетом.

— Заряжен! — предупредил мальчик. — Первый выстрел прямо в живот.

Пименов, недавно так кстати вспоминавший про пулю, как бы потерял себя на минутку. Он лицезрел дуло пистолета и не мог сообразить, игрушка ли это. Ему померещилось, что жизнь его внезапно повисла на волоске.

— Не стреляйте, — попросил он. — Насчет денег я подожду. Или лучше вы сами договоритесь с мастером. Вас устраивает такой вариант?

— Устраивает, — отозвался из кухни Пугачев.

Пименов вышел боком и осторожно притворил дверь.

— Пуганул я его, — доложил Алеша отцу. — Шатаются всякие, денег требуют. А откуда их взять. Верно, папа?

— Ой! — взмолился Федор Анатольевич. — Доведешь ты меня, кажется, до тюрьмы.

— Нет, — успокоил сын. — Ты не знаешь ведь, папа. Тут дело такое, что пуль-то у меня нету. Ни одной. Надя пули принести забыла. Он же незаряженный.

— И правда, забыла я.

— Видишь, папа. Я его просто пугал. А пуль у меня нету. Без пуль-то это так, железка обыкновенная.

— Зачем же ты его пугал? Кто тебя просил?

— Чтобы он тебя и Надю не обижал больше.

— Понятно.

— Спасибо, дружок! — сказала Надя, обернулась к Федору Анатольевичу: — Плохая история, да?

— Обыкновенная. Житейская.

— Зря вы так уж отчаянно за мою честь вступились. Я не девочка, сама за себя постою.

— Я не за вашу честь вступился. Не волнуйтесь. Ваша честь меня меньше всего беспокоит. Давайте, что ли, обедать наконец?

— Вы в раздражении, Федор Анатольевич, но сейчас обидели меня больше, чем этот смешной старик.

— Надоело! — отрезал Пугачев. — Надоело мне разбираться в ваших тонкостях.

— Не кричите на меня!

— Папа, она хорошая.

— Замолчи! Ты тоже замолчи, разбойник! — ужасно, скверно переменилось его лицо.

Наденька инстинктивно отшатнулась к стене.

— Успокойтесь, Федор Анатольевич!

— Зачем ты пришла сюда, красивая девчонка? Ты что — не видишь? Ты слепая? Ух, как мне все надоело: наша слова, ваши мелкие гадости и мелкие добренькие поступки! Какие-то Пименовы, какие-то Нади, какие-то учительницы с претензией на ученость. Скопище манекенов!

— У вас истерика, — холодно заметила Надя Кораблева. — Ступайте в постель и выпейте валерьянки.

Алеша с ужасом озирался, свесив к ноге великолепный духовой пистолет.

— Да, — ответил Пугачев. — У меня истерика. Простите, я устал. Была трудная неделя.

— Стыдно так распускаться! Неприлично!

Повернулась и ушла. Даже дверь будто сама перед ней открылась и сама же за ней затворилась.

— Нам никто не нужен с тобой, малыш, — повернулся Пугачев к сыну, жалко моргая. — Никто! Мы сами по себе. Ведь правда?

— Хорошо, пап! — послушно отозвался мальчик. — Но она теперь вряд ли принесет мне пули…

Надя Кораблева стрелой летела по сонной улице. Стучали — тук-тук-тук! — ее высокие каблучки. Горело лицо. «Сумасшедший! — думала она с гневом. — Этот дом полон сумасшедших. Я ни в чем не виновата, ни в чем. Никогда я не вернусь сюда, в эту обитель сумасшедших».

Ох, как сильно ей хотелось немедленно вернуться и объяснить мерзкому, злобному человеку с дергающимися щеками, что он сумасшедший, а она ни в чем не виновата. Ни в чем не виновато ее сердце, ее певучая душа, и помыслы ее чисты.

Минуло с полгода. Надя Кораблева отсдавала зимнюю сессию и стала заправской студенткой. Она научилась многому, хотя и не всему. Первое опьянение взрослой самостоятельной жизнью исчезло, и она с долей уныния обнаружила, что теперешние ее дни мало чем отличаются от школьных. Студенческая пресловутая свобода оказалась относительной. По-прежнему приходилось с утра до обеда высиживать за «партой», а потом выполнять бесчисленные задания, составлять конспекты, выстаивать очереди в библиотеке, готовиться к ответам на семинарах. При ее добросовестности она еле-еле выкраивала по вечерам часок-другой, чтобы сходить в кино или побродить по улицам с подругами. Иногда у нее бывало ощущение, что она заново поступила в первый класс, только новые друзья были постарше, поумнее и, пожалуй, покрикливей. А так — что же. Русский язык, английский язык, история — все с азов, с чистой страницы, с первых, самых простейших правил. Нагрузки, впрочем, быстро увеличивались. Некоторые ребята, обманутые внешней легкостью начала занятий, с огромным трудом ухитрились на троечки отсдавать сессионные зачеты и экзамены. Два человека из группы — Вадим Сигалев, кудрявый, веселый красавец, приходивший на вступительные экзамены в форме ефрейтора-артиллериста, и Симочка Пустовойтова, томная блондинка, — схлопотали по три «хвоста» и очутились на грани отчисления из университета. Симочка бродила по коридору зареванная и жаловалась всем, что она не ожидала встретить в университете скопище пройдох, негодяев и завистников. Сигалев насвистывал и лукаво подмигивал факультетским примадоннам. Случай с этими несчастными лодырями неожиданно объединил дотоле разобщенную группу. Этим двоим все сочувствовали и старались помочь. Наденька вызвалась взять шефство над Симой Пустовойтовой, но та отклонила предложение, заявив, что она не верит ни одному слову Кораблевой, которая хочет, скорее всего, ее погубить, завидуя ее внешности и манерам. «Пусть я глупая, — сказала Сима, — но не настолько, чтобы связываться с выскочкой Кораблевой Надькой… Вот если бы Витя захотел мне помочь!..»