Анатолий Афанасьев - Искушение

— Мама, — сказала она. — Как ты думаешь, бывают ли алкоголики порядочными людьми? Ну, я хочу сказать, достойными уважения?

— Нет, никогда! — в ответ Анастасия Ивановна вложила непоколебимую ненависть истинно русской женщины к пьяницам, ненависть, кстати заметить, чисто внешнюю, под которой нередко прячется искреннее сочувствие и даже понимание. Никто так не ненавидит пьяниц и не спасает их, как русская обыкновенная баба, делая и то и другое с жалкой тупой обреченностью. — Почему ты об этом спросила, Надюсик?

— Не называй меня Надюсиком, мама. Я знаю одного мужчину, пьяницу, неряху, вообще личность возмутительную. Он живет один с маленьким сыном. Наверное, жену уморил, свел в могилу или убил и спрятал под половицей. Ну, совсем прямо дегенерат, шизик, пробы некуда ставить… А мальчик у него хороший, чистый и отца любит. Они оба погибают у всех на глазах, никому нет до них дела… Мне их почему-то немного жалко, мама! Так уж жалко, слов нет.

— Откуда ты его знаешь? — забеспокоилась Анастасия Ивановна. — Он разве в нашем доме проживает?

Надя не обратила внимания на вопрос.

— Интересно все-таки, куда он дел жену. Была же у него жена. Мама, ведь вряд ли нормальная женщина уйдет и оставит сына мужу-алкоголику. Ведь верно?.. Значит, она умерла? Может, он поэтому и запил. Любил, наверное, несчастный человек, а она умерла. Но даже если так, то это не оправдание, а всего лишь объяснение. Он губит другого человека около себя, в котором осталась его любимая жить. Какое свинство! Знаешь, мамочка, такой худенький мальчик, чистый, с ясными глазенками, бельчонок.

— Да кто они? Кто?

Анастасия Ивановна поставила на стол гренки, кофейник, глиняный кувшинчик с топленым молоком. Восхитительный аромат окутал кухню.

— Какая разница — кто? Человек. Погибающий человек и не очень слишком старый. Обрюзгший от вина, злой, несправедливый, вздорный. Все плохое наружу, и ничего хорошего не видно. Но раз его любила хоть одна женщина, значит, что-то в нем было.

— Или ты скажешь, кто он, или нет!

— Не волнуйся, мамуля. Мне он никто и никем быть не может.

— Дай-то бог.

— Но я иногда думаю о нем, потому что, наверное, первый раз увидела близко такую мерзость.

— Пей, доченька, кофе. Пей, а то остынет.

Надя прихлебывала кофе, хрустела гренками. Лицо унылое, нахмуренное.

— Тебе надо отдохнуть, маленькая. Выспаться как следует. Давай после обеда на лыжах пойдем? А?.. Помнишь, как мы втроем раньше ходили на Ленинские горы? Помнишь, как весело было, хорошо?

— Помню, мама. Папку теперь на лыжи не затянешь. Вечно у него дела. Вот уж кому надо отдохнуть, так ему. Совсем себя измордовал.

Анастасия Ивановна согласно закивала. Да, конечно, Паша выматывается, как мальчик. А ему, слава богу, за сорок. У него больная печень и радикулит. Но он сильный, крутой человек и идет по большой дороге. Ему, видно, иначе и нельзя. На той дороге, уж кто чуток остановится для передышки, того сразу и отпихнут. Муж, Павел Павлович, был в молодости шутником, затейником, без забавы, без игры вечера не проводил — куда теперь все подевалось. Покряхтывает только по ночам. А то встанет посреди ночи, запихнет в зубы сигарету и дымит на кухне. «Чего не спишь, Пашенька? О чем сожалеешь?» Усмехнется в сторону: «Сожалею, Настенька, что жизнь короткая. Ничего почти успеть невозможно. Ничего».

Ей же, Анастасии Ивановне, жизнь казалась, напротив, необозримо долгой. Сколько уже прошло, сколько всего было, сколько в памяти накоплено, а жизни все половина, и впереди ее непочатый край — взглядом не окинешь. Умение чувствовать жизнь бесконечной делало Анастасию Ивановну неторопливой и сдержанной. У них, в роду Киреевых, мужики, правда, долго не задерживались на свете, дотянет какой до сорока годов, от силы до полусотни, и уже глядишь — кувырк. Зато женщины обыкновенно заживались до полного забвения лет. Мать ее была жива и здорова, а ей семьдесят, бабушка за девяносто далеко перешагнула. И еще рассказывали про какую-то прабабку, мать рассказывала, которая скончалась в стопятилетнем возрасте, но не своей смертью померла, а сбил ее пьяный извозчик, когда она бежала на базар мясца прикупить к рождеству.

— О чем задумалась, мама?

— Да об отце и задумалась. Какой он раньше здоровый и твердый был — щипцами не ущипнешь. А теперь и впрямь поддается, остывает.

— Как ты говоришь странно, мама, — остывает. Так нельзя говорить.

— Остывает, Надя. Человек смолоду раскален добела, потом постепенно жар в нем тухнет, остывает он. Я по себе знаю. В девках была — на морозе от меня пар шел. Теперь разве сравнить. И говорю я как-то иначе, и думаю про маленькие желания. Что дальше-то будет? Мне ведь совсем мало лет, еще десять раз родить могу.