Василе Василаке - Пастораль с лебедем

— …Давайте еще раз вспомним, зачем собрались мы у этого доброго стола…

Тудор разозлился — опять лукавые намеки: «давайте вспомним…», словечка не скажет прямо в лоб!

— Постой, дядя, давно хотел спросить… — И как ни в чем не бывало: — В каком родстве Георге с Захарией и Ифтением? А с Костаке, Ионом, Кирикэ?.. Постойте, — оживился он. — Давайте посчитаем, сколько у нас всех Кручяну в селе и кому они кем приходятся… Кажется, Георге нам дальний родственник?

Никто лучше женщин не сумеет распутать родственные хитросплетения.

— Я сама троюродная сестра покойному Георге, — откликнулась молчавшая до сих пор Вера, — по его мачехе, она мне двоюродная тетка. Если уж на то пошло, Кручяну — вовсе не фамилия, а так, прозвище…

У Никанора даже лицо вытянулось: «Девятнадцать лет живу с женщиной, думал, с полуслова ее понимаю. А Вера то кручяновские любовные письма читает, то, выходит, вообще ему родня».

— С каких это пор прозвище? Раз ты ему сестра, надо сходить на поминки…

Жена пустилась перечислять племянников, невесток, внучек, зятьев, и оказалось, что Игнат и Алексе, Настика, Ион, Ифтений Кручяну… одиннадцать насчитала — все они ей ближе родней приходятся, чем самому Георге. А другие родственники, дальние, двадцать три человека — из одного колена с Георге.

Был вначале один какой-то Кручяну, а теперь вон их сколько по трем селам, будто от одной лозы разросся виноградник по всей долине. Говорят, самого первого их прародителя звали Хынку, а не Кручяну. Там, где лежали его поля, поныне одна гора носит его имя, Хынку. По слухам, такой же норовистый был мужик, беспощадный, как Георге, точно возродился заново в своем далеком наследнике, объявился на земле через сотни лет, чертово семя…

Рассказывают, в давние времена, когда напали на Молдавию турки, государь струсил, склонил к земле знамена и святые хоругви, упал на колени, стал молить о пощаде. Прослышал ретивый Хынку, что Водэ сдался и бросил страну на разграбление, — эх, как он взъярился! Волосы дыбом вставали от его богохульных слов — святым крестом распятья ругался. Накинулся на государя со страшной бранью, отчихвостил и увел за собой часть войска. Дескать, какой из тебя государь, если отдаешь родную землю на поругание, мать твою трижды крестом накрест!.. Пошел сам и посланцев своих разослал по селам скликать народ: «Не подчинимся ни Водэ, ни туркам, кто смел — за мною! Двинем из лесов на ворога, а вместо крестов готовьте пики, рогатины и палицы…»

После того похода и пристало к Хынку прозвище — Кручяну [16], а потом и вовсе прилипло, стал он сам писать прозвище вместо фамилии. Осталась от прежнего лишь гора Хынку да строка в летописи: «Водэ вря, да Хынку ба», что значит «Водэ согласен, а Хынку нет»…

— Ух ты! — Жених подпрыгнул на стуле как мальчишка. — Неужто в летопись записано?

— Опомнись, Тудор, за столом сидишь, — одернула его мать.

— Ага! — торжествующе воскликнул сын. — Теперь понятно, почему он вас обозвал дураками. Ха-ха, ясно, как божий день! Потому и убрался на выселки, чтобы не видеть вас — подальше от всех этих Кручяну и не Кручяну, и… — он покосился на дядю, — от всяких друзей и умных соседей. Отрезал — «Дураки!», плюнул и ушел, как тот Хынку.

Можно подумать, сватовство закончено и осталось лишь поболтать по-семейному — городи, что вздумается, простят. Ликует жених, будто новым родственником обзавелся, поднял стакан:

— Ну, будем здоровы! Целую ручку… для начала вам, бабуся… — Он склонился к Зиновии, разулыбался будущему тестю и теще: — И вам здоровья, дорогие отец и мама…

До чего медовый голосок, уж так мягко стелет!

— Вы тоже будьте крепки — ты, мама, и ты, дядя Никанор, и тетушка… Все в порядке! Главное — здоровье. Да угощайтесь, прошу, — и в голосе прорвалась насмешка. — Вы, вижу, забыли, как он всех вас послал? Ну, не то чтобы послал, а сказал в лицо целому селу… Сказал, что думал: «Дураки!» Это было… Постойте, в пятьдесят восьмом или пятьдесят девятом? Черт, забыл уже, по-моему, я в седьмом учился. Да, точно, еще учительница пришла на собрание, уговаривала родителей, кто не хотел пускать детей в восьмой класс…

Никанор спохватился:

— Что ты мелешь, племянничек?

Тут и тесть вмешался:

— Как это, «дураки»? Кого ты имеешь в виду, Тудорел?

Словно холодком потянуло по комнате, все съежились, как от предутреннего озноба.

— Забыли, да? — не унимался жених. — «Ах вы балбесы!» — Георге кричал. На общем собрании, как сейчас помню, выскочил он на сцену: «Дурни вы темные, Хэрбэлэу вас гонит, как стадо баранов, а вы и рады-радехоньки, трясетесь следом и блеете «ура!».