Антония Байетт - Обладать [litres]

Я не случайно заговорил о Ваших стихах в самом начале письма: они заслуживают этого места по праву. А теперь о другом. Меня, признаться, несколько удручает, что моя поэма пошатнула Вашу веру. Прочная вера — истинная набожность — это прекрасное, здоровое состояние души, как бы мы его сегодня ни истолковывали, и нельзя допускать, чтобы петлистость и пытливость ума Р. Г. Падуба или ещё какого-нибудь блуждающего в потёмках изыскателя нашего века нарушали это состояние. «Рагнарёк» сочинялся без всякой задней мысли, в те годы, когда я сам ещё не подвергал сомнению истинность изложенного в Библии или основ той веры, что досталась мне от родителей, дедов и прадедов. Но кое-кто из читателей поэмы — среди них женщина, ставшая впоследствии моей женой, — увидели в ней иной смысл, и меня удивило и встревожило, что поэму трактуют как какое-то проявление безбожия: ведь я-то хотел подтвердить в ней общепризнанную истинность бытия Отца Небесного (каким бы именем его ни называли) и надежд на Воскресение после некоего сокрушительного бедствия — на Воскресение в том или ином виде. В поэме Один в обличье странника Гагнрада выспрашивает у великана Вафтруднира [69] Эпизод, навеянный одной из песен «Старшей Эдды» — «Речи Вафтруднира». , что за слово шепнул Отец Богов лежащему на погребальном костре мёртвому сыну Бальдеру [70] Бальдр (Бальдер) — в эддической мифологии любимый сын Одина, погибший из-за коварства бога Локи. Смерть Бальдера становится как бы прообразом гибели богов и всего мира (Рагнарёка). , и я, тогда молодой человек, исполненный самого искреннего благочестия, подразумевал, что слово это — Воскресение. Он, этот юный поэт — нынешний я и не я, — свободно допускал мысль, что мёртвый скандинавский бог света — это прообраз — или образ — мёртвого Сына Божия, Отца христианства. Но, как Вы и почувствовали, мнение это, касательно образов, — меч обоюдоострый, оружие, разящее в обе стороны [71] Образ из элегии Дж. Мильтона «Люсидас» (перевод Ю. Корнеева): И некому, увы, разбой пресечь, Хоть над дверьми висит двуручный меч. : считать, будто во всякой истории достоверен только её смысл, будто всякая история есть лишь символическое изображение вечной истины — такое суждение первый шаг к тому, чтобы уравнять все религии между собою… А существование одних и тех же истин во всех религиях — могучий довод как в пользу, так и против наибольшей истинности какой-то одной религии.

Теперь я должен сделать одно признание. Сначала я написал это письмо по-другому — и уничтожил. В этом уничтоженном письме я призывал Вас — призывал от души — крепче держаться своей веры, не увлекаться «извивами и оплётами» критической философии; я писал, хоть, может быть, это и вздор, что женский разум — а он не так замутнён, более послушен голосу интуиции и менее предрасположен к искривлениям и вывертам, чем обыкновенно мужской, — возможно, он как раз и привержен истинам, которые ускользают от нас, мужчин, отвлечённых своими бесконечными вопрошаниями, этим большей частью суемудрием по привычке. «У человека может быть не меньше прав на владение истиною, чем у иного — на владение городом, и всё же он будет принуждён сдать это достояние противнику», — мудро заметил сэр Томас Браун [72] Цитата из трактата Т. Брауна «Religio medici». , и быть орудием той силы, которая во имя своих несостоятельных притязаний принудит Вас отдать ключи от этого города, — такая роль не по мне.

Но потом я рассудил — рассудил справедливо, не так ли? — что Вам едва ли понравится, если я избавлю Вас от участия в споре на основании превосходства Вашей интуиции и оставлю поле боя.

Не пойму, отчего мне пришла эта мысль, не пойму, как я догадался, но поручиться готов, что это так, а значит, не вправе я, беседуя с Вами, отделываться недомолвками, хуже того: не вправе из приличий обходить молчанием столь важный предмет. Вы, должно быть, заметили — с Вашим зорким умом не заметить! — что нигде в этом письме нет и намёка на то, что я разделяю бесхитростные, может, наивные взгляды юного сочинителя «Рагнарёка». Но если я изложу свои взгляды — что-то Вы обо мне подумаете? Будете ли Вы и впредь писать мне столь же откровенно? Не знаю. Но знаю, что во мне говорит потребность высказаться начистоту.

Я не сделался ни каким-то атеистом, ни тем паче позитивистом — по крайней мере, не дошёл до совсем уж радикальных воззрений тех, кто сводит религию к поклонению человечеству; я желаю своим собратьям по роду человеческому всяческого благополучия и нахожу их бесконечно интересными, однако же «есть многое на свете, друг Горацио», что было сотворено для иных целей, нежели их — то бишь наше — благополучие. Обратиться к религии побуждает обычно потребность возложить на кого-то свои упования — либо способность удивляться; мои религиозные чувства питала всегда именно эта способность. Трудно мне обретаться на свете без Творца; чем больше мы видим и познаём, тем больше удивительного открывается нам в этом нагромождении хитро сопряжённых друг с другом явлений — нагромождении отнюдь не беспорядочном. Впрочем, я чересчур тороплюсь. И притом я не могу, не имею права докучать Вам полным изложением своего символа веры: всё равно это не больше чем крайне сумбурный, крайне бессвязный набор — вернее, пока ещё горстка — идей, ощущений, полуправд, удобных вымыслов. Я не обладаю символом веры — я в бореньях его добываю.