Антония Байетт - Обладать [litres]

Стало быть, Вы говорите, что я могу получить рассуждения о Присносущем Нет — или о Шлейермахеровом Покрове Иллюзии — или о райском млеке — или о чём только пожелаю? Вот изобилие! Глаза разбегаются. Присносущее Нет, пожалуй, не по мне; лучше я и впредь буду пребывать в надежде вкусить прохладные зелёные кружочки — с райским млеком и капелькой чая. И не иллюзий жду я от Вас, но искренности. Поэтому — не расскажете ли ещё что-нибудь о задуманной Вами поэме про фею? Если о ней можно рассказывать, не рискуя спугнуть мысль. Порой такие рассказы — и письма — помогают делу, порой они не во благовремение, и, если Вы предпочтёте не продолжать этот разговор, я пойму. И всё же смею надеяться, что Вы удостоите ответом тот вздор, который я здесь нагородил — и который, смею надеяться, не прогневает особу, которую, смею надеяться, мне ещё доведётся узнать покороче.

Искренне Ваш,

Уважаемый мистер Падуб,

я краснею от одной мысли, что мои чувства, которые легко могли представиться Вам стыдливостью или даже недружелюбием, побудили Вас одарить меня щедрой, искрящейся россыпью тонких замечаний и разнообразных сведений. Благодарю Вас. Если все, кому я отказываю в такой малости, как овощное блюдо, станут устраивать мне пир разума, то я останусь при своём мнении касательно тартинок с огурцом до скончания века. Только вот мало кто, получив отказ, тревожит меня повторной просьбой. Да оно, по правде сказать, и к лучшему: жизнь наша протекает в тишине и покое; мы две одинокие женщины, живём своими нехитрыми домашними заботами, день за день. Одни и те же славные и неизменные занятия, очерченная известным пределом свобода — доставшаяся нам благодаря нашей совершенной заурядности: Вы, с Вашим тонким вкусом, в ней ещё убедитесь — что-что, а это я говорю не шутя. Мы никуда не выезжаем, никого у себя не принимаем, и наше с Вами знакомство состоялось лишь потому, что Крэбб Робинсон был другом моего отца, — чьим только другом он не был! Я не нашла в себе сил отвергнуть приглашение, освящённое этим именем, но приняла его с неохотой, ибо в обществе не бываю. «Леди упорно твердит своё [66] У. Шекспир. Гамлет, III, 2. В переводе М. Лозинского: «Эта женщина слишком щедра на уверения». . Это неспроста», — скажете Вы, но леди так прониклась картиной блаженства в виде зелёных кружочков, что ей на миг захотелось набраться решимости и дать Вам более удовлетворительный ответ. Только как бы об этом не пожалеть — и ведь придётся-таки пожалеть: не только мне, но и Вам.

Я несказанно польщена Вашим добрым отзывом о моём стихотворении. Не знаю, что и ответить на Ваш вопрос о приманке и уловлении в сеть как свойствах искусства; они свойства разве что искусства Ариахны — и, если взглянуть шире, вообще всяких изделий женской работы, наделённых лишь блеском и хрупкостью, — но уж никак не Ваших великих творений. Меня потрясло, что Вы допускаете саму мысль, будто я не читала Вашу поэму о Месмере — или о Селькирке на этом его страшном острове, один на один с беспощадным солнцем и словно не внемлющим Богом — или ту, о Соседе Шатковере с его религиозными исканиями или отступничествами. Мне бы сказать «не читала» — и я удостоилась бы получить их из рук самого автора, но нам надлежит быть правдивыми — не только в крупном, но и в мелочах, — а это не мелочь. Надобно Вам знать, что у нас дома на полке плотным строем стоят все Ваши книги, что в этом маленьком доме их открывают и обсуждают не реже, чем в большом мире за его стенами. Надобно также Вам знать… Впрочем, надобно ли? Ловко ли говорить это Вам, человеку, с которым я едва знакома? Но кому, если не Вам? И не сама ли я лишь сейчас написала, что нам надлежит быть правдивыми? — а это правда из числа первостатейных. Словом, надобно Вам знать — соберусь с духом и признаюсь, — что Ваша великая поэма «Рагнарёк» обернулась для моих безыскусных религиозных верований таким тяжким испытанием, какого мне больше не выпадало и дай-то Бог не выпадет. Нападок на христианство в Вашей поэме нет никаких — памятуя о том, что прилично поэзии, Вы его даже не называете, — притом в своих произведениях Вы нигде не говорите своим голосом, не высказываете свои чувства напрямик. (Что вызывает у Вас сомнения, угадывается без труда: создатель образов Шатковера, Лазаря, еретика Пелагия* отлично осведомлен о самых изощрённых и пытливых вопросах касательно оснований нашей веры, непрестанно подвергающихся сегодня строжайшему разбору — в этом он умудрён яко змий. Вам знакомы «извивы и оплёты» критической философии, как отзывается Ваш Августин об учении Пелагия — к которому я неравнодушна, ибо разве он не был бретонец, как отчасти и я? Разве не желал он, чтобы грешники и грешницы сделались благороднее и свободнее?) Но я чересчур уж отдалилась от «Рагнарёка» с его языческим Судным днём, языческим пониманием тайны Воскресения, нового неба и новой земли [67] Откровение Иоанна Богослова, 21: 1. . Вы как будто бы говорите: «Истории, подобные этой, рассказывались прежде, рассказываются теперь; различие лишь в том, что прежде в них подчёркивалось одно, теперь другое». Или даже так: «Люди различают в настоящем и будущем то, что им хочется видеть, а не то, что промыслом Божиим, волею свыше Есть и Будет». Под Вашим пером, силою Вашего воображения Священное Писание выходит просто ещё одной повестью о чудесах. Я путаюсь. Больше об этом ни строчки. Если мои слова показались Вам невразумительными, простите. Меня обуяли сомнения, я поддалась им, и они не покидали меня все эти годы. И довольно об этом.