Маркус Зузак - Я – посланник

Я поднимаю карту и долго ее разглядываю. И слышу собственный шепот:

– Черви.

Красные сердечки.

Вот, значит, оно что.

Мне очень хочется прочитать написанное на карте, но я сдерживаюсь и досматриваю кино. Просто держу туз в руке.

И смотрю фильм.

Поглядываю на Одри и наслаждаюсь моментом. Ну, тем, что от него осталось.

В руке у меня карта с красными сердечками, и я почти чувствую, как они бьются. Бьются и ждут, когда я на них посмотрю.

В голове играет музыка – черно-красная, будто карточные масти.

Дело происходит на следующее утро.

Следующее – после вечера, когда я получил червового туза.

Такое ощущение, что у меня похмелье.

После того как фильм кончился, мы зашли к Берни. Он мирно спал в проекторской. И мы, успокоенные, вышли на Ариэль-стрит. Уже стемнело, было тепло и влажно, кроме нас на улице только один человек. Парень сидел, отвернувшись, на старой ободранной скамейке.

Сначала я не придал этому значения, настолько меня потрясло все случившееся. А потом обернулся – глядь, а парня-то уже и нет.

Исчез.

Одри что-то спрашивает, а я не слышу. Ее голос звучит где-то далеко-далеко, за пределом слышимости, словно кто-то пытается докричаться до меня после взрыва. Сначала я удивился – мол, что это, а потом понял. Конечно. Это красные сердца и черные слова. Пульс карты. Музыка сердец.

Теперь-то я совершенно точно знаю: парень на скамейке – тот самый, что заходил в кинотеатр.

Может быть, он привел бы меня к человеку, посылающему карты.

Может быть… может быть. А может, и нет.

Мы шли по улице, и оглушающее сердцебиение постепенно затихало. Вскоре я по-прежнему ясно различал звук шагов и голос Одри.

И вот настает утро, а в ушах у меня все тот же сумасшедший пульс.

Карта лежит на полу.

А рядом с ней вытянулся Швейцар.

Я закрываю глаза, но даже так вижу только черное и красное.

«Это последняя карта», – уверяю я себя. И, перевернувшись на бок, снова засыпаю, хотя в голове по-прежнему бешено колотится музыка сердец.

Мне снится, что я убегаю.

На машине.

Швейцар сидит на переднем сиденье.

Видимо, это потому, что он спит рядом с кроватью и отчаянно воняет.

Но сон все равно замечательный – как финал американского фильма, в котором главный герой и его девушка садятся в машину и уезжают к закату, а перед ними лежит весь мир.

Вот только в машине сидим я и Швейцар.

А девушки нет.

Самое противное в том, что я считаю, будто это не сон. Пробуждение оказывается очень неприятным: где же машина? Где убегающее вдаль шоссе? Слышен лишь храп Швейцара. Пес спит, и его задняя нога лежит прямо на карте. Да уж, теперь мне до нее не добраться. Пусть уж Швейцар спит как спит, не буду его теребить.

В ящике комода карты дожидаются последней товарки.

Я сделал все, что требовала каждая из них.

«Пусть это будет последняя», – думаю я, встаю на колени и зарываюсь лицом в подушку.

Это не молитва, конечно, но что-то очень-очень похожее.

Проснувшись окончательно, я отодвигаю Швейцара и снова читаю написанное на карте. Почерк тот же, что и на остальных. В этот раз на тузе черными чернилами выведено:

Чемодан

Кэт Балду

Римские каникулы

Я более чем уверен, все это названия фильмов. Хотя ни одного из них, по правде, я не видел. «Чемодан», кстати, совсем недавно вышел. Понятно, что в кинотеатре на Ариэль-стрит его не показывали, но я убежден, что он с успехом шел в каком-нибудь небольшом, но популярном у богемы месте. Кажется, это был испанский ремейк какой-то гангстерской комедии, в которой мельтешили наемные убийцы, свистели пули и фигурировал чемодан, полный швейцарских франков. Другие два фильма мне совершенно не знакомы, – зато известно, к кому обратиться за помощью.

Я готов к действию, но за несколько дней до Рождества на работе начинается форменный аврал. Перед праздниками всегда напряженно, поэтому я беру дополнительные смены и работаю по ночам. Туз червей лежит в кармане рубашки. Пусть поездит со мной – во всяком случае, пока все не закончится.

«А это когда-нибудь закончится? – спрашиваю я себя. – Они… или… оно… в общем, когда-нибудь от меня отстанут?»

Правда, и так понятно, что все произошедшее сохранится в памяти навсегда. Будет настойчиво возвращаться снова и снова. Меня также посещает неприятная мысль, что воспоминания эти будут благодарными. Неприятная – потому что очень не хочется думать об этом как о чем-то хорошем. Во всяком случае, пока все не закончится. А еще я опасаюсь, что никакого конца не будет. Все это продолжится в воспоминаниях, которые будет просовывать в голову память. Она, знаете ли, вооружена таким здоровенным топором. Прорубила окошко в мозгу – и давай пропихивать прошлое.