Маркус Зузак - Я – посланник

В фойе силы меня покидают, и я прислоняюсь к стене.

– Это всегда так происходит? – вдруг спрашивает Одри.

– Угу, – откликаюсь я.

Она сочувственно качает головой. А что тут скажешь? – Пойдем, – говорю я наконец.

Она отнекивается, но в конце концов соглашается пройти в зрительный зал.

– Совсем немного осталось, – говорю я.

И думаю: Одри-то, наверное, решила, что я про кино. А я про что?

Да уж, мне сейчас не до фильма.

Мне вообще ни до чего, если честно.

Все мои мысли – о картах. О тузах. Тузах пик.

Мы идем к своим местам. На экране пока ничего не показывают.

И вот появляется изображение. Поначалу все темно, потом видны ноги каких-то молодых людей. Они идут: топ, топ.

И приближаются к одинокой фигуре на улице.

Я знаю эту улицу.

И фигура эта тоже мне знакома.

Я останавливаюсь. Как вкопанный.

Одри проходит немного вперед, а потом смотрит на меня. На мои впившиеся в экран глаза.

У меня слова не идут из горла, приходится ткнуть пальцем.

Потом ко мне возвращается речь:

– Одри, это я. Там, на экране, – это же я…

Мы видим, как бегут ноги братьев Роуз и их дружков. Как парни напрыгивают на меня и мутузят.

Я стою в проходе, а шрамы на лице отзываются болью.

Прикасаясь пальцами к подживающей коже, я чувствую, как она саднит.

– Это же я…

Из меня выдавливается лишь шепот. В ответ Одри закрывает лицо руками и плачет навзрыд.

Следующий кадр – я выхожу из библиотеки, нагруженный книгами. Потом переливающаяся огнями гирлянда на Глори-роуд. Сияющие в ночи разноцветные лампочки – «сила и слава». Сначала темно, и вдруг они вспыхивают, озаряют кинозал. Затем в кадре сцена у порога, нечто сродни смерчу, только без звука. Вот стоит моя мать, губы ее шевелятся, выплевывая мучительные, ужасные слова, которые царапают мне лицо, как когти. А потом я медленно иду от ее дома – прямо на камеру. Наконец, на экране мой путь в этот кинозал.

Последнее, что мы видим, – слова, написанные на пленке: «Испытание для Эда Кеннеди. Ты молодчина, Эд. Удачи в новых свершениях».

Экран гаснет.

Наступает полная темнота.

Я не могу сдвинуться с места. Одри пытается вытащить меня из зала, но у нее ничего не выходит. Я стою столбом и таращусь в погасший экран.

– Давай сядем! – просит она. В ее голосе слышно беспокойство. – Эд, тебе лучше присесть.

Медленно-медленно я переставляю одну ногу.

Потом другую.

– Ну что, я продолжаю показывать фильм? – окликает нас сверху Берни.

Одри вопрошающе взглядывает на меня.

Я немного поднимаю голову и едва заметно киваю: ладно.

– Да, Берни, пожалуйста!

– Кстати, неплохая идея. Хоть отвлечешься немного, – говорит мне Одри.

Хочется вскочить и побежать в фойе, а потом обыскать весь кинотеатр. Не могли же они совсем не оставить следов? Можно спросить Берни: а вдруг это снова были Дэрил и Кейт? А еще я хочу знать, почему Берни они рассказали хоть что-то, а мне – ничего.

Однако я прекрасно понимаю: это бесполезно.

«Они делают это, потому что могут».

Фраза бегает вокруг меня, как собачка. Видимо, так и было задумано. Я при пиковом интересе. И мне нужно отыграться. А чтобы отыграться, нужно остаться и досмотреть фильм до конца.

Экран снова вспыхивает. Я жду знаменитой сцены, когда капитан наконец добивается от Люка мольбы о пощаде и все от него отворачиваются. «Где же вы все?» Я жду, когда он прокричит это с койки.

Мы идем к своим местам, а Люк в кадре еле шагает – в отчаянии, всеми брошенный. Он оборачивается – и падает возле койки. «Где же вы все?» – звучит тихий вопрос.

«Где же вы все?» – спрашиваю я, оборачиваюсь, – а вдруг в зале, за нашими спинами, кто-то стоит. Мне почти слышатся торопливые шаги. Я верчу головой, пытаясь уловить движения в темноте. Вокруг полно людей, но их не видно. На каждом пустом кресле кто-то сидит, я всматриваюсь, тьма густеет – нет, никого. Темно и ничего не видно.

– Эд, что с тобой? – спрашивает Одри.

– Они здесь, – тихо отвечаю я, хоть и без особой уверенности.

Но весь мой опыт говорит мне: «Они точно здесь». Я еще раз пристально осматриваю пустой зал. Но по-прежнему никого не вижу. Может, они и здесь, но недосягаемы для моего зрения.

Мы доходим до наших мест, и тут я понимаю: сейчас-то их здесь нет. Но они здесь были!

Они точно были, потому что на сиденье кресла лежит червовый туз.

«Где же вы?» – раздается с экрана отчаянный вопль Люка, и мое сердце откликается частыми ударами. Оно бьется, расталкивая внутренности, подобно языку громадного колокола. Оно набухает и вспыхивает, – мне даже приходится сглотнуть.