Маркус Зузак - Я – посланник

Мне хочется разозлиться, почувствовать горечь момента. Но я себя одергиваю: какой в этом прок? В конце концов, она тоже человек, у нее есть право на счастье.

И только чуть позже я понимаю, почему в глубине души мне неприятно, что она счастлива.

Дело не в моем отце.

Дело во мне.

Меня опять чуть не стошнило в тарелку, когда я понял, насколько ужасно, отвратительно и неприглядно мое положение.

Вот сидит моя мама – ей за пятьдесят, и она вовсю крутит роман с каким-то дядькой. И вот я – молодой, двадцати еще нет. Сижу в полном, безнадежном одиночестве.

Я осуждающе качаю головой.

Надо же быть таким придурком.

Официантка забирает недоеденные мясные шарики и приносит лазанью в пластиковой коробочке. Швейцар, несомненно, обрадуется гостинцу.

Потом я прокрадываюсь к стойке – оплатить счет. Тайком оглядываюсь на маму с кавалером. Хорошо бы они меня не заметили. Но мама, похоже, полностью поглощена беседой со своим спутником. Она смотрит во все глаза и слушает настолько внимательно, что меры предосторожности можно не предпринимать – мама все равно меня не заметит. В общем, я плачу и выбираюсь из ресторана. Но домой не иду. Я отправляюсь к маминому дому и сажусь на крылечко – ждать ее возвращения.

Дом пахнет детством. Настолько сильно, что я могу унюхать знакомый запах из-под двери. Крыльцо цементное, оно хорошо холодит мне задницу.

И спину – я ложусь навзничь, чтобы посмотреть на звезды. Их в небе видимо-невидимо. Кажется, будто падаешь, но не вниз, а вверх. В звездную пропасть над головой.

А потом чья-то нога чувствительно пихает мою.

Проснувшись, я обнаруживаю над собой лицо хозяйки этой ноги.

– Что ты здесь делаешь, черт побери?

Мама пришла.

Добрая, милая мама.

Приподнявшись на одном локте, я говорю правду – незачем ходить вокруг да около:

– Да так, пришел спросить, хорошо ли вы посидели «У Мелуссо».

Удивленное выражение сваливается с лица мамы, хотя она и пытается его удержать. Но оно все равно падает. Мама подхватывает его и начинает неловко мять в руках.

– Ну-у-у… да, неплохо посидели, – наконец выговаривает она, но по лицу видно, что мама в замешательстве и не знает, что предпринять. – Я женщина, в конце концов. Имею право…

Я сажусь:

– Да. Имеешь.

Она пожимает плечами:

– Ты только для этого пришел? Разузнать о моей личной жизни? Я что, должна в монахини постричься?

Ага, в монахини.

Только послушайте ее. В монахини!

Она обходит меня и достает ключи.

– И вообще, Эд, уже очень поздно. Я устала.

Ну?

Давай, Эд!

Давай, покажи себя! Сколько раз ты отступал в такой ситуации? А сегодня – давай, сделай это!

Почему? Потому что я прекрасно понимаю: был бы на моем месте кто-нибудь другой, брат или сестра, она бы обязательно пригласила в дом. Для сестричек сварила бы кофе. Для Томми – о, его бы мама уже почтительно расспрашивала про университет, угощала кофе или куском пирога.

А со мной, Эдом Кеннеди, все иначе. Она ведь меня тоже родила, в конце-то концов! Также, как и остальных! Но она обходит меня, как досадное препятствие, и сухо прощается. Не говоря уж о том, что не приглашает зайти. Вот почему сегодня я хочу добиться от нее расположения. Или хотя бы уважительного отношения. Как к другим братьям и сестрам!

Дверь уже закрывается, но я упираюсь в нее ладонью. Стоп. Рука шлепает по дереву, как по щеке.

Судя по маминому лицу, ей все это не нравится.

– Мама? – говорю я жестко.

– Что?

– За что ты так меня ненавидишь?

Мы смотрим друг другу в глаза, и я не отвожу взгляда.

Тогда женщина передо мной сухо, спокойно отвечает:

– Потому что ты похож на… него.

На него?

Вот как.

На него. Это она о моем отце.

Мама захлопывает дверь.

Подумать только, я завез здоровенного мужика на скалу и там чуть не убил. Ко мне в дом вломились бандиты, жрали на кухне пироги с мясом и отделали меня как отбивную. А давеча чуть не вышибла мозги шайка подростков!

Но никогда мне не было так хреново, как сейчас.

И вот я стою.

Полный горя и отчаяния.

На пороге родительского дома.

И небо отверзлось, и с него осыпались звезды.

Мне хочется колотить в дверь руками и ногами.

Но руки и ноги не двигаются.

Полное оцепенение.

Я падаю на колени, – последние слова мамы сбили меня с ног, как удар в челюсть. Может, все не так страшно и она не это имела в виду? Я любил отца! Он был пьяница, но в остальном хороший человек! Что может быть стыдного в том, чтобы походить на него?