Маркус Зузак - Я – посланник

Так почему же мне так плохо?

Я не двигаюсь с места.

И даю обет: не двигаться с места, пока мама не скажет мне правду. Буду стоять на сраном крыльце разваливающегося сраного дома, пока не услышу ответы на все вопросы. Надо будет – лягу спать. Прожду весь завтрашний день под палящим солнцем. Но с места не сдвинусь.

Я поднимаюсь на ноги и кричу:

– Мам! Выходи! Слышишь? Выходи! Надо поговорить!

Через пятнадцать минут дверь снова открывается, но я не смотрю матери в лицо.

Повернувшись к ней спиной, я гляжу на дорогу. И говорю:

– Ко всем остальным ты же нормально относишься? К Ли, Кэт, Томми… Словно…

Нет, так не пойдет. Нельзя давать слабину. Нельзя.

– А со мной как ты обращаешься? Неуважительно. А ведь я всегда рядом.

Тут я разворачиваюсь и смотрю на нее.

– Я всегда рядом. Тебе что-то нужно, и я тут как тут! Разве нет, мам?

Она согласно кивает:

– Да.

И вдруг атакует. Набрасывается на меня, – оказывается, у нее своя версия событий. Причем такая, что слова режут мне уши – странно, что оттуда не льются потоки крови.

– Да, Эд, ты всегда рядом! В этом-то все и дело!

Она в отчаянии вскидывает руки:

– Ну? Посмотри вокруг! Какая помойка! Этот дом, этот пригород – да все вокруг! – Голос ее мрачен. – А твой отец обещал: однажды мы уедем отсюда. Сказал: вот так просто соберем вещи и уедем. И что?! Посмотри, Эд! Мы все еще здесь. На помойке. Я здесь. Ты здесь! И ты – такой же, как твой папаша! Никчемный пустобрех! Ты… – Она с ненавистью упирает в меня указательный палец. – Ты мог бы быть таким же успешным, как твои братья и сестры. Как Томми! Нет, даже… А, – отмахивается она. – Что тут говорить! Но ты все еще здесь. И я готова держать пари – ближайшие пятьдесят лет отсюда не двинешься. – В голосе ее звенит лед. – И ты ничего не добился.

Минута молчания.

– Я просто хочу, – вдруг произносит она, – чтобы ты стал кем-нибудь. – Мама выходит на порог и говорит: – А еще ты должен кое-что понять.

– Что?

Теперь она очень тщательно подбирает слова:

– Можешь, конечно, мне не верить. Но я ненавижу тебя так сильно, потому что очень люблю.

Я пытаюсь осознать сказанное.

Она все еще стоит на крыльце. Я спускаюсь по ступеням и снова поворачиваюсь к ней.

Господи, какая же темная ночь.

Черная.

Как пики на выданной мне карте.

– Ты встречалась с этим мужчиной при жизни отца? – спрашиваю я.

Мама смотрит на меня, но в глазах явно читается, что не хочет смотреть. Вслух ничего не сказано, но все понятно. Мама не только отца ненавидит. Она и себя ненавидит.

Тут меня осеняет: она ошибается!

«Дело не в месте, – думаю я. – Дело в людях».

Где бы мы ни жили, все было бы точно так же.

И я задаю последний вопрос:

– Папа знал?

Она молчит.

Долго – и мучительно. А потом отворачивается и плачет. Ночь так глубока и темна, я не верю, что когда-нибудь рассветет.

– Мам?

– Да?

Я смотрю на Швейцара. Тот поглощает лазанью. Пес, судя по виду, в полном экстазе. На часах 2.03, телефонная трубка прижата к моему уху.

– Мам, ты как там?

На том конце провода некоторое колебание. Но в ответ я слышу ожидаемое:

– Нормально.

– Ну и отлично.

– Просто ты, говнюк, меня разбудил! Чтоб…

Я вешаю трубку, но про себя улыбаюсь.

Вообще-то идея была сказать, как я ее люблю. Но может, так даже лучше.

Весь следующий день мамины слова не идут у меня из головы.

Впереди целое воскресенье, но после бессонной ночи безумно хочется спать. Мы со Швейцаром выпиваем пару чашек кофе, но результата нет. Интересно, можно ли считать задание на Клоун-стрит выполненным? Интуиция подсказывает – да. Можно. Мама должна была выговориться.

В том, что она считает меня безнадежным неудачником, приятного мало.

То, что она такого же мнения о себе, неприятно тоже, – хотя в этом как раз можно найти толику утешения. На самом деле я даже немного встряхнулся. Во всяком случае, понял, что таксистом всю жизнь не буду. Так недолго и с ума сойти.

В первый раз за все время послание затронуло и мою жизнь. Не только чужую.

А для кого оно было?

Для мамы или для меня?

В ушах опять звучат слова: «Я тебя ненавижу, потому что очень люблю».

Мне кажется, в ее лице мелькнуло что-то вроде облегчения, когда это было сказано.

Значит, послание предназначалось ей.

Мы со Швейцаром идем в церковь, навестить отца О’Райли. На мессе полно народу; это радует.

– Эд! – радостно приветствует он меня после службы. – Я боялся, что ты про нас позабыл! Несколько недель тебя не было!