Маркус Зузак - Я – посланник

Я знаю: это будет во благо.

Но откуда во мне столько печали?

Разве не этого я хотел с самого начала?

В результате я встаю и иду к холодильнику за выпивкой. Да, анализ ситуации привел меня именно к такому умозаключению: нам с Одри нужно напиться. Одри, кстати, полностью согласна.

– Так что же ты делала, – спрашиваю я, уже развалившись на диване, – пока я околачивался на Клоун-стрит?

Бедняжка не знает, как вывернуться.

Правда, Одри уже порядочно набралась, и поэтому я все-таки получаю ответ на свой вопрос. Уклончивый, но ответ.

– А то ты сам не знаешь, – смущенно бормочет она.

– Нет, – решаю я немного поддразнить ее, – не знаю.

– Ну… мы с Саймоном… ну… пару часов у меня дома…

– Пару часо-о-ов! – Уязвлен я в самое сердце, но стараюсь не выдать этого. – Ничего себе! Как же ты ко мне доползла после такого марафона?..

– Сама не знаю, – пожимает плечами Одри. – Саймон ушел, а мне вдруг стало так пусто на душе…

«И ты пришла ко мне», – думаю я, как ни странно, без всякой горечи. В любом случае, сейчас мне не больно. Если рассуждать рационально, физические отношения не столь важны. Я нужен Одри, здесь и сейчас, – ну что ж, это не так и плохо. Мы же старые друзья, в конце концов.

Одри будит меня. Мы все еще сидим на диване в гостиной. На журнальном столике собралась небольшая толпа бутылок. Они стоят и смотрят. Как любопытные вокруг места аварии.

Одри пристально глядит на меня, ежится и выдает вопрос:

– Эд, скажи честно. Ты меня ненавидишь?

В желудке у меня плещутся водка с запивкой-газировкой, а в голове пусто. Поэтому я отвечаю – серьезно-пресерьезно:

– Да. Ненавижу.

Между нами повисает страшная тишина, и мы, не сговариваясь, отталкиваем ее от себя смехом. Она упрямо кружится и возвращается, но мы снова хохочем. Смех и тишина крутятся и сталкиваются перед нами, а мы смеемся снова и снова, чтобы прогнать молчание.

Успокоившись и отогнав тишину, Одри шепчет:

– Я тебя очень хорошо понимаю.

Будит меня страшный грохот – кто-то нещадно колотит в дверь.

Заплетаясь ногами, я тащусь открывать и вижу перед собой того самого парня, который сбежал, не заплатив. Кажется, с той ночи у реки прошла целая вечность.

Парень смотрит очень сердито.

Впрочем, а когда он смотрел иначе?

Он поднимает ладонь – молчи, мол, и дай мне сказать первым. И говорит:

– В общем, – выдерживает он театральную паузу, – заткнись и слушай.

По голосу ясно, что парень не просто сердит. Он очень сердит.

– Смотри, Эд. – Желтые глазищи царапают меня, как кошачьи когти. – Сейчас три часа утра. Жара, причем влажная, а мы тут с тобой стоим и беседы беседуем.

– Да, – соглашаюсь я. В голове моей алкогольные пары висят такой тучей, что впору дождю идти. – Беседуем, – подтверждаю я слова парня.

– Издеваешься?

Ссориться мне не хочется. Совсем.

– Извини. Что случилось?

Он молчит, а воздух между нами искрит. Парень реально злится. Наконец он выдавливает из себя:

– Завтра. Ровно в восемь вечера. «У Мелуссо». – Он поворачивается, чтобы уйти, и вдруг вспоминает: – Да, вот еще что.

– Слушаю.

– Чипсы не жри больше, ладно? А то меня стошнит уже скоро. – Палец угрожающе тычет мне в грудь. – И это, давай, поторапливайся уже. Мне, можно подумать, делать больше нечего, как за тобой бегать! Понятно, нет?

– Понятно, – киваю я и, несмотря на дозу алкоголя в крови и туман в голове, решаю попытать удачи. – Кто тебя послал?

Желтоглазый, злющий, затянутый в черную кожу парень снова вспрыгивает ко мне на крыльцо. И шипит:

– А я знаю? – А потом хихикает и качает головой. – И вообще, ты бы сам головой подумал. Считаешь, ты один тузы по почте получаешь?

Он хихикает снова, разворачивается и уходит прочь, растворяясь в темноте. Сливаясь с мраком.

Одри стоит у меня за спиной, и я понимаю: надо сесть и все обдумать.

Для начала я записываю все, что было сказано.

«У Мелуссо». Ровно в восемь вечера. Быть там непременно.

Записку я наклеиваю на дверь холодильника. И отправляюсь спать. Вместе с Одри. Во сне она обычно кладет на меня ногу, и мне нравится чувствовать ее дыхание на шее. Минут через десять она просит:

– Эд, расскажи мне, пожалуйста, все. Где ты был? Что ты делал?

Когда-то я проговорился про задания на бубновом тузе. Без подробностей.

Сейчас мне тоже не до того – спать хочется. Но делать нечего, приходится рассказывать.

Про Миллу. Милую, добрую Миллу. Я говорю, а перед глазами стоят ее умоляющие глаза: «Я же берегла тебя как зеницу ока, правда, Джимми?»