Иржи Швейда - Авария

Утром Камил встал совершенно разбитый. В голове гудит, ломит глаза. Лучше уж вовсе не спать, чем ложиться на три часа, сетовал он, когда спозаранку тащился к трамвайной остановке. Снег не продержался до утра. На проезжей части и на тротуарах он превратился в грязно-серую слякоть, на крышах домов осталась лишь влажная пленка, небольшие островки снега сохранились еще в городском парке. Солнце не показывалось. Может быть, оно сияло в горах, но до гор было страшно далеко. Камилу они недоступны, потому что он должен идти на работу. Неприятное утро.

Любая мелочь сегодня приводила его в ярость. Случайное прикосновение плеча торопившегося пешехода, густой тошнотворный дым выхлопной трубы проехавшего грузовика, длинная очередь у газетного киоска, толпа на остановке и громыхающие трамваи довели его до исступления. Он бешено выругался и, перебежав на другую сторону, сел в совершенно пустой вагон, ехавший от завода на конечную станцию. Здесь опять перебежал в полупустой вагон, сел на подогреваемое поролоновое сиденье и закрыл глаза. Спать. Десять раз проехать по нудной трассе от Литвинова до Моста, туда и обратно, и всю дорогу спать. Нет ничего блаженнее.

В четверть восьмого он вышел около завода, но опоздание его совсем не волновало. Отмечу сам, а Рамеш без звука подтвердит своим штампом. Вахтерша не удовлетворилась протянутым удостоверением. Подозрительно осмотрев Камила, она строго прищурила глаза, решительно шагнула к нему и согнутым пальцем постучала по твердой крышке дипломатки.

— Что там такое? — рявкнула она и насторожилась.

— Самогон, — огрызнулся Камил и, не обращая внимания на требование немедленно вернуться, кипя от злости, понесся к себе. Сегодня все против меня. Обыскивать меня, как последнего прогульщика… Для скольких ничтожеств открыт главный вход! А для меня табу, и лучше им пренебречь, чем быть впущенным после долгих тягостных объяснений.

У дверей его кабинета переминался с ноги на ногу Пехачек. Надеюсь, это не проверка, ты, ноль без палочки, нахмурился Камил и хотел было двумя-тремя фразами поставить Пехачека на место, но вдруг вспомнил недавний разговор о даче.

— Привет, Пепа. — Просияв, обнял техника за плечи и втолкнул его в кабинет. — Садись, садись!

— Я все перевел на кальку, и, если тебе понадобится, расчеты в приложении, — сказал Пехачек скромно и расстелил на столе шуршащий рулон с чертежами.

— Отличная работа, прекрасно… Даже чересчур. — Камил, наморщив лоб, благосклонно и признательно посмотрел Пехачеку в глаза. — Как будем рассчитываться?

— Оставь, оставь, пожалуйста. — Пехачек замахал руками. Слабовольное личико, скованное очками, подергивалось от волнения, он явно собирался что-то спросить, например как там с обещанной категорией «Т-11», но твердый, проницательный взгляд Камила остановил его и привел в такое замешательство, что он, почтительно согнувшись, пятясь вышел из кабинета, еще и поблагодарив при этом.

Камил разобрал внутреннюю корреспонденцию; задания, вытекающие из предписаний, предупреждений, приказов и требований, отложил на завтра: он ничего не соображал от усталости, поэтому пошел к Рамешу посоветоваться. Отдал отметить свой контрольный листок, похвалил Пехачека, выпил чашечку кофе, приготовленного Миладой Кадлецовой, и обеспечил себе свободное время до самого обеда.

В кабинете он внимательно изучил план Пехачека. Блеск… Не хватает только самого главного. Как достать воду для этого трубопровода.

Он запер кабинет, на трамвае подъехал к литвиновской площади, в виде исключения заказал в буфете горячий рубленый шницель, с хрустящими рогаликами из прославленной яновской пекарни, запил его пивом и, дымя сигаретой, вошел в здание Национального комитета. Затребовал в архиве кадастровые описи соседних деревень, на основе которых составил себе довольно ясное представление об окрестностях Флайской плотины. Дача Петра была здесь обозначена как «Хутор Кунин», и всего в ста метрах от нее проходила толстая синяя линия магистрального водопровода. Довольный результатами своих поисков, Камил направился в отдел строительства, разнюхал для Петра правила уплаты гербового сбора и, так как у него еще оставалось время, задержался в соседнем отделе распределения жилплощади, Здесь он со знанием дела обсудил положение с жильем в городе Литвинове и его окрестностях (вследствие ликвидации нескольких соседних деревень молодые семьи находились в отчаянном положении), пожаловался, что он тоже три года ждет квартиры, но месяца через два надеется ее получить. Решив, что этих трех визитов вполне достаточно, чтобы имя Цоуфала-младшего разнеслось по всему комитету, свидетельствуя о его, Камила, общественной инициативе, он попрощался и вышел.