Аркадий Сарлык - Ухожу и остаюсь

Стоял я — свидетель невольный,
Жег ветер — витая камча,
Раскачивал дюны, как волны,
Такыр накаленный качал,

И было в том пекле мне тяжко,
А солнце надбавило пыл —
И вылил я воду из фляжки,
И губы ему окропил…

Как фата-моргана взыграла,
Рисуя бессмертную жизнь!
Над меркнущим взором Арала
Витали его миражи.

Там в мареве пальмы летали,
Глубокие реки текли,
И рыбы так щедро метали,
Как жемчуг, икринки свои.

Гляжу я, совсем занедужив,
В тот сон, как в чужое окно,—
Немые, нехитрые души
Тихонько уходят на дно…

От этой неистовой фальши,
Последней предсмертной гульбы
Меня уносили все дальше
В пески, где ни вмятины даже,
Барханов кривые горбы.

Народные судьи Шпак и Егоров
Заперли двери. Проверив запоры,

Скорбным гуськом прошли в зал заседаний
С ватой в ушах (чтоб не слышать рыданий).

Их уже ждали, сидя на лавках,
Двое супругов, толстых и славных.

Оба степенно направились к судьям,
Дружно уселись на жесткие стулья

И, прислонившись плечами друг к другу,
Слаженно, как полагалось супругам,

Ждали, сопя и ритмично вздыхая.
Муж ей шепнул: «Ты скажи, дорогая,

Что я с работы хожу нетверезый,
Что мы с тобою частенько деремся,

Ну и… что хочешь». Она возразила:
«Нет, я скажу, что тебя поносила!»

«Но, дорогая, ведь это неправда!
Я не могу так обманывать Право».

«Ну, так скажи что-нибудь, что захочешь.
Что я тебе отвратительна ночью».

«Нет, ни за что! Я так врать не умею.
Ты уж сама. Ты меня поумнее!»

«Боже мой правый, одно наказанье!
Должен же ты им давать показанья!»

«И никому ничего я не должен,
Если же должен, ты, милая, тоже…»

Так препирались они долговато.
Шпак и Егоров вынули вату,

Слушая их зачарованно в зале
Бракоразводном. Потом отказали.

Высоко в горах за облаками,
Где гуляет летняя пурга,
Сопки ледяными кулаками
Подпирают речки берега.

Где кружится речка Калгутинка,
Мы в поселке малом Калгуты
Не шнуруем модные ботинки —
Вяжем по полдюжины гурты.

Здесь туманы и снега, трудная природа,
Кому шкура дорога, тот другого рода.
Кому желтые рубли, кому горы снятся,
Кому плакать на мели, а кому смеяться.

Верхней трассы каверзна дорога,
Крут в тумане тягостный подъем.
Здесь потерь бывало слишком много,
Мы погоним гурт другим путем.

Под седлом здесь нет кобыл, круто мат проперчен —
Лишь бы чай погуще был да конек покрепче.
Кто в седле здесь усидел, тот уж не случайно
Весь от пыли поседел, почернел от чая.

Все в поту, потугах и навозе
Прожигаем летние деньки.
Будет мясо сарлычье и козье,
Будут вам бараньи курдюки.

В темноте мы прожигаем дыры,
В ночь впирая напряженный взгляд.
До утра кружимся возле тырла [5] Тырло — место ночевки. ,
На котором сарлыки храпят.

В гурт хотят и вор, и волк, и медведь пробраться.
Ночь мы делим, как мосол, на троих, по-братски.
Мы не верим в чудеса, дышим в ночь устало…
Спичка чиркнет в небесах — то звезда упала.

Я вышел на путик рано,
Со звездами в небесах.
Созвездие Ориона [7] Орион — в греческой мифологии великан-охотник.
Плясало в моих глазах.

Но кончился звездный праздник,
И в тундру вступила ночь —
Бледная, словно призрак,
И блеклая… Слово «прочь»,

Наверно, еще тусклее,
Но это давно прошло —
Я новое поколенье —
И память и ремесло.

Приманку сменю в капкане
(Ушел долгожданный гость),
Лицо разотру руками
И брошу накрохи горсть…

Бегут мои лыжи ровно,
Горланит под ними наст,
И память уже не ранит,
Как будто и не про нас.

Опять разгулялись звезды.
Окликну одну из них
По имени Бетельгейзе…
И вновь Орион возник

На млечном путике ночи,
Удачливый, как всегда,—
Ночь стала чуть-чуть короче,
К весне потекла вода.