Петро засуетился, ища фуражку:
— Однако замучил я тебя, да и у самого язык отсох! А мне ведь завтра к бате с утра, рассказывать ему, как дело было.
— Это ты вроде как репетицию тут устроил? — сообразил хозяин.
— Может, и так, — подумав, согласился старшина. — От того ведь, как завтра повернется…
— Как всегда: закон вроде дышла, как повернул, так и вышло, — ухмыльнулся Иван.
— Начнешь выгораживать, — продолжал, почти не слушая, старшина, — получится, что сам виноват: не отпустил вовремя. А топить — еще хуже: куда смотрели раньше? Кому знамя доверили?..
— Короче, или ему три года дисбата, или вам на пару по пять суток губы? А потом он домой — тебя костерить, а ты — механиком-водителем из старшин…
— Ну и что делать? — сразу заскучал старшина, даже с лица опал. — Что молчишь?
Иван неторопливо встал, зевнул, солидно потянулся тщедушным телом — время тянет, догадался старшина, думает.
— Слушай, Петро, — заговорил наконец «вечный сержант». — Ты не пши! У тебя очередной срок когда, через месяц? Ну так я вот что: Вовка Евтушенко, гэсээмщик, на днях увольняется… Если что, пойдешь? На худой конец, чем не место? Правда марок на тридцать поменьше, зато совесть спокойна и душа не болит. Вся забота, чтобы масла не загорелись и антифриз не выпили… Ну, как ты?
— Надо подумать. Все-таки тридцать марок… Да и к роте привык… Да ты не о том. А с этим-то делом как? Что бате-то говорить?
— Да все то же! — рассердился Иван. — Заладил, как… Поперек бати не лезь, но рассказывай без огляда, как сам считаешь — по душе. Бог не фрайер, свинья не съест!
Вышли на крылечко.
— Ну и звезды, — ахнул Иван, — прямо генеральские!
— Это точно! — подтвердил старшина и зацокал по брусчатке свежековаными сапогами.
СТВОРНЫЙ ЗНАК
Е. Крюковой
Плыву на створный знак, вода прозрачна.
Плыву издалека, и с тихим плеском
Уходят рыбы вглубь и вновь всплывают,
И тишина кругом, как от затменья.
За что, скажите мне, такой подарок
Мне сорок лет назад вручила мама:
И эти сорок лет, и эту полночь,
И этот створный знак — две белых вехи?
К утру молочный пар покроет воду,
Я опущусь на дно парящей лодки,
Я погружу лицо в парное небо,
И млечных две реки в одну сольются.
Я так давно плыву по этим рекам,
Мне с берегов кричат: «Эй ты, куда ты?!»
И вот он — этот знак, и ночь как счастье,
Мой детский след в песке, босой и теплый…
* * *
Ах, эта маленькая женщина
С надеждой крохотной в душе!
Молвою мы давно повенчаны,
Да вот — развенчаны уже…
Прошло весеннее затмение,
И крик в ночи, и летний зной,
Пришло спокойствие осеннее
Сквозной усталой новизной.
Я сам себе и поезд и вокзал —
И ухожу и остаюсь,
И остывают вслед твои глаза,
И от вагона отстают.
Идешь вдали, не слышу голоса —
Как мягко стелет первый снег!
Нет лиц — лишь линии да полосы,
И мне в ответ твой горький смех.
* * *
То ветер ли тенью летит по воде,
Теней ли сплетенье — а где-то нигде
Меж небом и полем волочится туча —
Ударил по тополю ливень летучий.
Он вздрогнул и ахнул: «Постой, погоди!»
И смертно рубаху рванул на груди,
И дух тополиный под нежной картечью,
Как пух лебединый, взметнулся навстречу.
Едва пробиваясь вдогонку друг другу,
Сквозь теплую вьюгу, сквозь душную вьюгу,
Насквозь и навылет сквозь белое тело
Летели и стыли небесные стрелы,
Текучие стрелы… И слышался вопль —
И сладостно плакал расстрелянный тополь.
ЭВРИДИКА
Я утром затемно поднялся, он же спал.
Собрал я свой мешок и завязал постромки.
Его мешок был пуст, на дне лежали
Три ржавые галеты и часы.
И из рогожьего пустующего чрева
Текла, вокруг все затопляя, жалость.
Чтоб не ступить в нее, не передумать,
Я встал, не глядя, ноги отряхнул,
Перешагнул лежащего и в гору
Пошел широким разудалым шагом,
Стараясь головы не повернуть.
А сзади Жалость тихой Эвридикой
Сидела на песке и вслед глядела,
Слезу глотая.
ТИР
В тир, пустой совершенно,
Заглянул рыжий парень,
Посмотрел на мишени:
«Каждой твари по паре!
Читать дальше