Аркадий Сарлык - Ухожу и остаюсь

— Алеша! — в окно влетел напряженный негромкий выкрик. Он вздрогнул и остался в прежней позе. Лишь глаз открылся — мутный глаз еще не проснувшегося человека.

— Але-ша! — повторил женский голос.

Человек сел прямо: крупный молодой мужчина с чуть одутловатыми щеками, одна из которых была инфантильно примята тетрадкой. Зов повторился снова — человек колебался. Потом встал, подошел к окну и осторожно выглянул из-за портьеры. Под окном во дворе стояла она и смотрела не сюда, наверх, а в другие окна, окружавшие ее со всех сторон. В них, за двойными рамами, тускло мерцали досужие лица. Она, собравшись с духом, произнесла еще раз, уже совсем тихо:

— А-ле-ша.

Он отошел от окна, взял ключи со стола и швырнул их в форточку. Они глухо звякнули об асфальт. Он сел снова за стол, закрыл тетрадь и взял верхнюю книгу из стопки под столом. Открыл посередине. Поерзал на стуле, устраиваясь покрепче. Взглянул на часы — ровно шесть. Сзади влетела она и встала над ним как часовой. Склонилась, долго смотрела в книгу, спросила почти бессмысленно:

— Ты что это?

Он, не оборачиваясь, поинтересовался:

— Что это я?

Она подумала, проницательно догадалась:

— Опять про меня насплетничал кто-нибудь?

— А есть про что? — насторожился он.

— Для сплетен всегда есть что.

— Это верно. А с чего ты взяла?

— Я же вижу.

Его раздражение бесплодно искало выхода. Он взглянул вниз на ее обутые ноги на пыльном паласе:

— Так и не хочешь разуваться?

— Я-то?

— Ты-то!

— А я и не входила, — храбро заявила она. — Всего два шага. Сейчас вот разуюсь.

— Можешь не разуваться, — безнадежно сказал он.

— Да? — обрадовалась она, но по его лицу прошла легкая судорога, и она, отбежав к двери, скинула сапожки. Вошла снова, ехидно поджимая пальцы на правой ноге.

— Почему долго не открывал?

— Я спал.

— Как это ты спал, а сидишь над книгой? Кто это?

Он взглянул на обложку:

— Кобо Абэ.

— Я пришла погладить тебе брюки.

— Мы же договорились в пятницу!

— А я с работы иду! Я вчера к тебе заходила полседьмого, а тебя не было.

— Я обедал.

— Как у тебя здоровье?

— Ничего.

— Хорошо… А как твой сценарий?

— Плохо. Есть хочу.

— Пойдем?

— У меня заливная рыба есть.

Помолчали.

— Песню сочинил… — начал он.

— Ой, только не стихи! — испугалась она. — Ты же знаешь, я не люблю твои стихи. И как ты поешь. Тебе что, некому теперь петь?

— Ты в столовку хотела, что ли? — спросил он.

— Ты же говоришь, у тебя рыба есть.

— Пошли! — шепотом рявкнул он и встал. Она доставала ему до плеча.

— У меня есть два рубля! — с энтузиазмом обладателя сотни сказала она.

— У меня есть деньги.

— Зачем тебе тратить свои? — совершенно нелепо заявила она, роясь в раздутом шелковом кошельке, где среди автобусных билетов, носового платка и косметики звякали деньги.

Они оделись и вышли. Шли розно. Смеркалось. Было пасмурно, по-ноябрьски мглисто. Его знобило в нейлоновой куртке.

— Хочешь, я подарю тебе счастливый билет? Мне на троллейбусе дали.

— Пятикопеечное счастье мне не нужно, — изрек он.

Подошли к Дому крестьянина.

— Только не сюда! — вскрикнула она.

— Куда же?

— Куда хочешь!

— В пельменную?

— Нет, мне туда не хочется! Пастозные свиные пельмени!.. — ее передернуло.

— Куда же тебе хочется?

— Мне все равно. Ты куда хочешь?

— А я в «Россию», в кабак хочу… — мрачно спел он.

— Ну что ты! Я же не накрашена! И потом мимо музучилища…

— Ну и что? Ты же с работы?

— Это я в школу никогда не крашусь, а в училище — что ты!

— Значит, одних уважаешь, а других ни во что не ставишь?

— Нет, ну что ты! Просто я очень люблю училище, а в школе кто? Дети, подростки.

— Значит, одних любишь, других ни во что не ставишь? — напирал он на логику.

— Ну что ты? Просто в школе холодно, я, не раздеваясь, прохожу прямо в класс, а в училище я играю на втором этаже, студенты мне: «Аленка, Аленка», наверно, еще лет десять не будут по отчеству…

— Значит, одни «Аленка, Аленка», а другие… Тьфу, надоело! В «Театралку» хочешь?

— А там раздеваться надо?

— Я же тебя не в стойло приглашаю, а в кафе!

— Ну ладно. В конце концов мы никого там знакомых можем и не встретить. Вот был бы ужас!

— Никакого ужаса, — сказал он, открывая тяжелую дверь кафе. — Тем более что вон они и сидят, твои селадоны из симфонического оркестра.

— Ой, что же делать? Боже мой! — заметалась она на месте. — Я все еще не пришила вешалку. Он мне уже делал раз замечание.