Аркадий Сарлык - Ухожу и остаюсь

А пропасть не пропаду. И дочери, слава богу, есть, и внуки взрослые.

А утром нас переписали и повезли в интернат. Я говорю, зачем, чай, у меня, мол, дочери есть. А девушка, Галя ее зовут, вот бы тебе с ней познакомиться, тебе бы она, чай, понравилась, такая она симпатичная и выдержанная, как прежняя сестра милосердия. Говорит мне: Федосья Константиновна, вы поживите у нас, отдохните, а если уж не понравится, тогда уедете. И так мне здесь понравилось, что уезжать не хочется. Вот уж правду говорят: свет не без добрых людей.

А мне скоро комнату дадут. И останусь я опять одна.

Милый Аркаша, вот пишу тебе, как мне здесь хорошо и как меня все любят, и опять заплакала. Так что-то грустно стало. Ты вот все ругаешься, чтобы я о смерти не говорила, а как о ней не говорить, когда жизнь прошла. Пролетела, будто один миг. Как в сказке.

Ты в последний раз спрашивал, хотела бы я жить снова или нет. Не помню уж, что я тебе тогда сказала. Говорила ли тебе, что жить сначала мне не хочется. Жить было хорошо, интересно, но очень уж трудно. У меня хорошие дети и внуки, все меня уважают. Чего мне еще нужно? И другой жизни я не желаю — вдруг было бы хуже.

А пожить еще хочется. И молю бога, чтобы перед смертью увидеть всех вас хотя бы еще разик.

Ну, да чего я заладила? А то ты осердишься и не дочитаешь.

Аркаша. Выполни мою просьбу. Ты человек ученый, грамотный. Я тут написала письмо в газету. Может, я тебя больше не увижу, так ты исправь ошибки, измени, как надо, если что не так написала, и отдай в редакцию: пусть бы там напечатали.

„Забыть нельзя.

Той страшной ночи 2 июля в Городце случился большой пожар. И то забыть всю жизнь нельзя, с какой заботой и вниманием тут же пришел на помощь наш горсовет. Когда мы собрались, убитые горем, около своего бывшего места жительства. Так удивительно быстро сорганизовал горсовет в горе нашем скорую помощь. Всех переписали. И дали нам приют. В интернате номер один. Усталые, измученные горем, как отдыхали мы в чистых светлых комнатах. Как утихало горе под влиянием вниманья и заботы, с какой любовью обслуживали нас. Забота, чистые постели, чудесная природа, удобства, 3 дня бесплатное питание. Горсовет дал денежное пособие каждой семье. Два месяца спокойной жизни в интернате. Сгладило горе, отдохнули. Всем дали квартиры.

Только в нашей стране, только наша Советская власть так заботится о людях. Вспоминаю царскую Россию, русский страдальный народ. Вспоминаются прежние погорельцы. Сердце болит, глядя на них. Оборванные, голодные, босые, убитые горем, бродили по матушке Руси, прося подаяния. Подайте Христа ради! Со слезами. Малые дети на руках, за руку, за подол. Держась. Худенькие. Бледные. Женщины с иссохшей грудью и грудным ребенком на руках. Кто бы только видел, у кого не зачерствело сердце… Страшно слышать было: бог подаст! Много вас шляется. Вот что было!

Большое, горячее, сердечное спасибо нашему правительству. Нашему горсовету. Интернату номер один. И всем сотрудникам. До конца жизни не забудется ваша забота о людях.

Конец“.

Целую и обнимаю тебя, любимый внучек Аркашенька.

Твоя бабуся.

Прости меня, что не выполнила твою просьбу и не уберегла, что тебе обещала.

Еще раз крепко целую».

Только-то и всего. Прочитал я письмо дважды и вдруг понял, что что-то случилось. Но что — не понял.

Сразу смешались бережно складываемые десятилетиями представления о собственной бабушке и о старости вообще, о смысле бытия и о моем месте в нем. И сам я показался себе мелким и тщедушным. Но уже росло во мне нечто, заставившее меня подняться на ноги и начать озираться вокруг недоуменным взглядом. И вновь красота густо обступила меня, хлынула в глаза, заняла Дыхание: и закатное солнце, и лес до горизонта с пятнами теней от облаков, и деревянная Родина на горе с пожарами на стеклах, и среди всего этого благолепия даже раздражающая совершенством форм летящая к нам по воде «Ракета».

И чувство мое созрело. Это были благодарность и восторг, что я живу и что я человек, и древняя боль — вечная спутница всякого восторга — от ощущения, что все проходит…

— Неслух! Последний раз говорю: не свешивайся в воду! — неуместный, донесся откуда-то издалека бранчливый женский голос.

Да, последний раз.

В глазах у меня помутилось, и я свесился в воду.

В небольшой комнате, заваленной книгами и начисто лишенной быта, за столом сидел человек. Точнее, низ сидел, а голова лежала на толстой ученической тетради. Его сморило, и дрема была тяжелой, судя по тому, как кривилась потная щека и как он изредка вздрагивал всем телом.