Игорь Родин - Совесть палача

— Это, ты, верно заметил, — согласился Петя. — Сейчас вроде под триста каналов, а такая галиматья везде, что, бывает, все переключишь и ничего для души не найдёшь. На юмористических матом кроют в открытую, если и «запикивают», любой поймёт, что сказать хотели! По новостям уже год один и тот же «порожняк» гоняют. Или на музыкальный любой включи, так там все клипы про сиськи и жопы! Или вообще трахаются почти в открытую. И не просто там, мальчик с девочкой. Это ещё, куда ни шло. Так и девочка с девочкой, и мальчик с мальчиком! Скоро до собак и коней доберутся! «Гадиши» всякие, «твариши», бабы бородатые! Цирк-шапито. А молодёжь всё это «хавает» и за чистую монету принимает. Учится у них, как надо жить. И тексты такие, что послушал — и не понял, забыл, из головы вылетело. О чём только что спели? Припев только в башку вбили бессмысленный, как код. Вот вспомни, раньше песни со смыслом были, с сюжетом. Или фильмы старые! Не то, что сейчас, жвачка безмозглая, унылая. Комедии какие снимали! А как мы «Прекрасное далёко» слушали, когда фильм тот, «Гостья из будущего» шёл? Пробирало до мурашек!

— Так точно! До слёз, сука! — поддакнул я. — «Зомбоящик» — великая сила. И если раньше он гнал идеологический продукт, то теперь просто то, что приносит хоть малую прибыль. Без всякой морали и идеологии. Вернее, новую потребительскую мораль и буржуазную идеологию. Всё продаётся, всё покупается, нет запретов и границ. Отменили запрет на пропаганду гомосексуальности, серьёзно обсуждают проект об отмене уголовного наказания за это. А в образовавшуюся щель тут же хлынул весь мутный поток дерьмеца, такого, что только можно себе представить. Вывалили разом всё. От «порнухи» до Лунтика. Безвкусное хлебово массового потребления. «Доширак» для мозгов. Говна, но досыта. «Пипл хавает!». И ведь находит любая халтура своего зрителя!

— И как жить? — грустно посмотрел на меня красными глазами Петя.

— Да так и жить! Не трепыхаться, сидеть тихо. Понимать, что ты всего лишь винтик, пока крутишься, тебя не тронут. Заржавеешь от тоски или резьбу сорвёшь, доказывая с пеной у рта, что так жить нельзя, тебя изолируют немножко, подержат в керосине моей тюрьмы, вновь резьбу накрутят, где надо, и вернут. А если будешь упорствовать в своей ереси, так и заменят. А тебя — на свалку истории. У моих маньяков резьбу стёрло до основы, там уже «леркой» не обойдёшься. Там нужен мой верный «Наган». Понял?

— Страшновато что-то жить стало, — передёрнул плечами Петя. — Выпьем!

— Давай!

И мы выпили ещё, а потом ещё, покурили, пожевали увядшие субпродукты под видом вкусных деликатесов. Закат наливался красками, матерел, проявлялся, как картинка на старинной цветной фотобумаге. И носились очумелые стремительные ласточки и стрижи, звонко пища, шумел поток автомобилей где-то внизу, люди гуляли в пятничный вечер, веселились, любили и отдыхали, совсем не думая о том, что они всего лишь безликое стадо, биомусор, топливо для машины, называемой «государством». Если так думать, наступает тоска и сплин, начинает выползать из тёмных недр замшелая совесть и старым усталым львом карабкаться на тумбу. Особенно, если тебе лично приходится пускать в расход бракованные, испорченные шестерёнки и винтики.

А ведь выход из тоски прост.

Надо полюбить всех этих весёлых бессмысленных прохожих, тебе лично неизвестных. Всех маньяков и нелюдей, что томятся по камерам смертников. Всех людей на планете в равных пропорциях. Академиков, артистов, красавиц, дебилов, гомосексуалистов, террористов и прочее, и прочее. Полюбить искренне, спокойно и основательно. Как отец любит неразумное дитя. Полюбить, как себя.

Ведь все они — ближние?

Не получится. Не тот у нас с Петей настрой. Не те мы люди. Не с теми чувствами, стремлениями и приоритетами. А весь наш разговор, это бурление чёрного вязкого мазута гордыни, что плюясь и булькая, летит друг в друга, пачкает и покрывает тягучими липкими перетяжками, увлекая глубже в трясину, где уже ждут своего часа пучеглазые жабы алчности, скользкие тонкие змейки прелюбодеяний, колючие раки гнева, бесхребетные вялые личинки уныния. Где-то, совсем глубоко, прячется, скользит до поры, выжидая своего часа, планктон лени.

И снулые, надутые рыбы чревоугодия.

Я смотрел на грустно-пьяного Петю, набивавшего в приступе чревоугодия рот хлебом и бужениной, и не мог пропустить этот смертный грех, хоть он, конечно, не определял его, как личность. Я вот уже наелся. Теперь во мне выпивка горит, как бензин в цилиндрах, она и поит, она и кормит. Из лёгочных дюз вырывается пламенный свежий перегар, мозг поднимает вверх, к высоким материям и гениальным мыслям реактивная тяга опьянения. Лёгкое освобождение от страхов и сомнений, от совести и сдержанности. Все эти неудачники остались за бортом моего лайнера, они будут ждать его посадки до завтра. А я лечу к звёздам во всё расширяющееся сознание моего микрокосма. А тернии остались позади. Лишь пара колючек застряла в складках одежды и волосах. Это внутренний осторожный и внимательный самоконтроль, уже положивший твёрдую маленькую ладошку на рычаг автопилота, и пресловутый «фильтр для базара». Без этих помощников никак. Они — моя команда пьяного пиратского космолёта «Пятниццо».