Игорь Родин - Совесть палача

И тут мне пришла в голову совершенно простая и логичная мысль. Как противоположность всех сложных схем, выстроенных передо мной Кузнецовым. Я просто не с того начал разговор с ним на самой первой встрече. А он хитро и быстро увёл его в нужную ему сторону. А надо-то было выяснять не про чувство раскаяния или вины, а копнуть чуть раньше. И я запоздало перебил его, стараясь не упустить тот ключик, который так просто открывал ларчик:

— Извини, Олег Адамович, про совесть я всё понял. Это очередной утконос. Так же, как и его производные — раскаяние, осознание, чувство вины. Но вот объясни мне простую вещь. Если ты, как сам мне тут «втирал», не наёмный киллер, выгоды с убийств не имел, то тогда какова их причина? Мотив? Ведь не для развлечения же ты это делал? Иначе тогда я бы усомнился в компетентности врачей, поставивших диагноз: «вменяем»? Так как? — и я даже привстал с матраса, стараясь приблизиться к его чёрным провалам в глазницах, находясь почти в туннеле, потому что не видел уже вокруг себя никакого света, кроме отражённого от его лица.

— Вижу, — тоже чуть изменил позу, подавшись мне на встречу скорпион, — мои проповеди возымели действие. Я смог показать вам выход из того морального тупика, в который вы сами себя невольно загнали. Виной тому ваша тонкая душевная организация, внутренняя порядочность и несколько ключевых воспоминаний, вошедших в конфликт с реальностью. Надеюсь, я вам помог. А по поводу мотива всё сказано в моём деле. И это уже совсем другая тема. Тема для нашего будущего разговора, к которому вы опять должны подготовиться. Так что сначала прочитайте внимательно моё личное дело.

— Откуда ты знаешь, что я его не читал? — прямо, без реверансов брякнул я.

— Иначе вы спросили бы об этом гораздо раньше. Ведь вы так были уверены, что я виноват, что не придавали значения моим причинам. Я был для вас виновен по определению. И вас лишь смущало и раздражало моё спокойствие и полный отказ признавать вину. Отсутствие раскаяния. Атрофия покаяния. Разложение внутренней благодати с заменой её на таинственный стержень уверенности, пока непонятный вам. И чтобы не нарушать установившейся между нами тонкой связи, выгодной нам обоим, я предлагаю вам не спешить. Чтобы чему-то научиться, нужно проявлять прилежание. А для этого много заниматься. Совершенствовать себя. Оттачивать навык. Будьте смелее, Глеб Игоревич. В следующий раз, казня маньяка, стреляйте спокойно. Знайте, что он абсолютно лишний человек в этой жизни. Безнадёжный. Иной, не такой, как нормальные. Это больная особь, больная смертельно. И лекарство для неё одно — пуля. Так что выстрелите в него, и прислушайтесь к себе. Не скажет ли вам новое знание о том, что этот маньяк не собирался останавливаться, просто не мог, потому, что не контролировал уже свою тёмную составляющую души, и если бы мог, продолжал бы это бесконечно. Вы спросите, откуда я это знаю? Я это вижу.

И лицо его на протяжении всей речи потихоньку плыло ко мне, будто незримо и незаметно отделившись от основания. И свет бился тонкими заполошными вихрями вокруг его тёмного абриса. А глаза всасывали эти смерчики, поглощая и всё чернея. Свет питал его энергией. Как и моего вампира насыщали эмоции казнимых.

А может, он через свет высасывал меня?!

Попался на пути ещё более мощный вампир. Такое бывает. Однако чувствовал я себя прекрасно. Будто мой таинственный собеседник не вытягивал мои световые жилы энергии, а просто поигрывал по ним мягкими коготками, извлекая приятные уху гармонии. И заодно щедро делился своим потенциалом, напитывая моего внутреннего вампира теми продуктами распада световых вихрей, которые он привык усваивать. И это было одновременно жутко и приятно. Совершалось странное таинство, происходил обмен не только информацией, но и более тонкими материями, что-то неуловимое, нематериальное текло от него в меня, и от меня к нему.

Он высасывал мою неуверенность, сомнения, дурное настроение и прочий негатив, присущий тем, кто не может не заниматься самокопанием и самоуничижением из-за специфического устройства своего внутреннего мира. И он чистил этот мир от наносного, от лишнего, заодно добавляя новые элементы, идущие на построение других, совершенно оригинальных принципов. Перепрограммировал, настраивал систему, менял расшатавшиеся винтики моего микрокосма, подтягивал до новых значений болтавшиеся кое-как шестерёнки. Чистил от вирусов самобичевания и недовольства. Налаживал и нивелировал. Встраивал модули и разгонял. Прокачивал и совершенствовал. И мне это подсознательно нравилось, после того, как прошли первые мурашки от необычности прозрения и охвата новых горизонтов.