Игорь Родин - Совесть палача

— Он читает отходную молитву, — чуть слышно выдохнул у меня за спиной Зайцев. — По себе…

— Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего; возрадуется язык мой правде Твоей. Господи, уста мои открой, и уста мои возвестят хвалу Твою. Как ещё бы восхотел эти жертвы, дал бы ибо: всесожжения не благоволишь. Жертва Богу дух сокрушен; сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит. Ублажи, Господи, благоволением Твоим Сиона, и да воздвигнутся стены Иерусалимские. Тогда благоволи жертву правды, возношение и всесжегаемое; тогда возложат на алтарь Твой тельцы, — Вадим Александрович вдруг замолк, застыл в своей позе, а потом ясным спокойным просветлённым голосом сообщил: — Я готов!

Читал он свою молитву наизусть, старательно, чуть напрягаясь, вспоминая, чтобы выразить её так, как сам понимал, вставляя более знакомые, привычные слова, но, не теряя сути. И постепенно проникался, напитывался уверенностью, доходил до своего маленького незаметного экстаза. Теперь же он окончательно раздавил свой страх и оставил позади всё, что сопровождало его в жизни. Он был готов переходить в новый непознанный мир, и ожидал этого с радостью от ощущения своей беспредельной внутренней свободы.

Голос был уверен и спокоен, ни один мускул предательски не дёргался. Он просто стоял на коленях и смиренно ждал освобождения. И это было поразительно. Я же, поняв, что прелюдия закончена, и говорить что-то будет неуместно и лишне, просто вытащил, стараясь не шуметь, пистолет, взвёл курок с оглушительным треском, приблизил дуло к его затылку, стараясь согнуть руку так, чтобы попасть куда нужно, повёл палец, нажимая крючок.

И совесть моя чуть шевельнулась на своей тумбе, но вновь прикрыла глаза. Я не чувствовал теперь страха наказания за творимое убийство. Я наоборот, словно отпускал его в лучший мир, которого он теперь с невероятным смирением и нетерпением ждал, заражая попутно и меня своим бесстрашием. Я не творил зло, я помогал окончательно обрести Бога, хоть в глубине души и досадовал, привычно смущаясь своей ролью посредника. Киллер поневоле, лучше не скажешь. Ни удовольствия, ни удовлетворения, ни вознаграждения, только горькое осознание того, что это моя участь, и жребий выпал мне быть убийцей по закону.

Выстрелил.

Голова Иванова дёрнулась резко, но череп выдержал, не лопнул фаршем в стену. Попал я правильно. Пуля вошла как надо, вмиг взбила в пену желе мозга, ткнулась в толстый свод и срикошетила обратно, добавив хаоса в черепе, окончательно разметав все сложные нагромождения извилин, порвав все контакты и связи.

Убив наповал.

Тело его медленно свалилось ничком на пол. Из чёрной дырочки среди волос натекла робкая одинокая струйка тёмной крови. Вот так. Спокойно, без соплей, криков и бардака. Без эффектных фонтанов крови, мозга и мочи. Аккуратно и филигранно. Идеальная казнь. Все бы так.

Манин протиснулся рядом, присел, послушал стетоскопом биение сердца, приложил палец к месту на шее, где проходила артерия. Ничего не услышал и не нащупал. Коротко констатировал безоговорочное наступление летального исхода. Вернулся, выйдя из душевой, к остальным.

— Пошли, — опустошённо повернулся я к своей команде, пряча дымящийся «Наган» в кожаное ложе.

Хорошо, что щелчок курка оказался громче самого выстрела. Два разных звука, две вехи, разделяющие жизнь Вадима Александровича на «до» и «после». На бытие и небытие. После выстрела уже не важно, какой грохот он породил. Дело уже сделано. Но всё равно страшно. Я чуть не всполошил свою дремлющую совесть громкими нелепыми звуками. Нельзя её будить. Она наоборот должна крепче уснуть. Странно, как выстрел может быть тише звука взводимого курка?

Или мне так показалось?

А всю торжественность момента враз испортил хам и невежа Мантик, которого напрягало ожидание конца молитвы, заставляя скучать и переминаться с ноги на ногу. Поэтому он ляпнул, стараясь разрядить обстановку и уесть Веру казнённого:

— Аллах акбар! Иванов «принял ислам»!

— Заткнись, придурок! — я толкнул его локтём и пошёл вперёд, к лестнице, возглавив свою молчавшую команду.

— Крепкий попался «ахтунг», не зассал! — немного восхищённо, немного расстроено сказал, проходя за мной Костик. — Уважаю. Хоть и не люблю…

— Здесь каждый раз по-разному, — заметил очевидное Зайцев. — Ни разу пока не повторилось!

— Я тебе больше скажу, — не оборачиваясь, сказал я. — Никогда не угадаешь, как поведёт себя тот, кто шагнул за резиновый порог. И ждать можно чего угодно. И всегда не то, на что рассчитывал или мог представить. Специфика уникальная. Вырастешь, книгу про это напишешь!