Игорь Родин - Совесть палача

— Я слушаю.

— Начнём с того, что человечество так устроено, что оно привыкло всё систематизировать. Сначала у себя в голове, после среди окружающих, неформально, потом и законодательно. Чтобы не позабыть, не упустить потом нечто важное, определяющее, и опираться в дальнейшем на эти прецеденты, как нечто неоспоримо правильное, краеугольное. Это происходит, в свою очередь, от того, что хоть память человека абсолютна, но багаж накопляемой информации растёт, и удержать всё разом в голове невозможно. Физиология, естественный процесс. Поэтому человек помнит только самые яркие события, произошедшие с ним в жизни. И хорошие, в силу уникального устройства памяти, но и некоторые плохие, чтобы было с чем сравнивать. Так же и в законодательной практике. Преступления делят на важные и второстепенные. Соответственно вынося разные наказания за то или иное. И главная ошибка даже не в том, что все события в природе, в принципе, одинаковы. Равнозначно ценны для неё, без ярлыков, делящих их на хорошие события и плохие. Главная ошибка в том, что последствия этих событий непредсказуемы для будущих поколений определённых представителей этой природы, которые научились для себя определять качество событий. Судить о том, хорошо это или плохо. К примеру, жили же давным-давно динозавры. Долго, гораздо дольше человека. Пусть они не создали письменность, не стали разумными, но предпосылки для развития того же человека они неосознанно отметали. Каков с точки зрения человека этот факт? Хорошо это или плохо?

— Субъективно с точки зрения человека — это плохо, — не стал спорить я против этой хитрой подводки.

— А с точки зрения динозавров это хорошо, — продолжил банальную мысль Кузнецов. — И вот, в один прекрасный день прилетает метеорит. И гробит всю цивилизацию динозавров под корень. Такое событие однозначно трактуется с позиции вымерших ящеров, как плохое, а с нашей точки зрения, в пользу человечества, как хорошее.

— Это природа, у неё свои законы, — пожал я плечами.

— Да нет там никаких законов. Что, уцелевшие динозавры подавали в небесный суд на вероломно упавший астероид? Просто случилось некое событие. Можно его назвать важным. Которое все запомнили. Заметьте, природа не имеет судебных институтов, опираясь только на естественный отбор. Который можно с натяжкой признать совершенным законом. И который попытались утрировать люди в то самое «око за око». И закон этот долгое время всех устраивал, потому что был наиболее приближён к природе. Человечество развивалось, теряя некоторые важные инстинкты и заменяя их изменчивыми, подстраивающимися под текущий момент, законами. Оно, не желая признавать свою животную природу, стало заменять естественные рефлексы и модели существования ради выживания вида понятиями из другой оперы. Придумало мораль, и из неё вытекла нравственность. Освоило гигиену, из которой потом вкупе с любопытством произошла медицина. Ведь до последнего времени люди не знали, что такое рак. Они просто умирали от неизвестной, не констатируемой болезни. И списывали её на духов, на воспаление желчи или на промысел Божий. Кстати, из-за слабого развития естественных наук все природные явления разом определили в понятие религии, которая с помощью целого пантеона богов легко и убедительно объясняла все эти молнии, громы, потопы и вулканы с цунами. Всё меняется, но религия живуча, она так крепко срослась с человечеством, что породила истинную Веру. Как у того, кого вы сегодня казнили.

— А откуда ты знаешь, кого я сегодня казнил? — немного удивился я, сделав вид, что считаю это откровением. — И что вообще его казнили?

— Не будьте наивным, Глеб Игоревич! — чуть улыбнулся одними губами Кузнецов. — Здесь и у стен есть уши, а имеющий их, да услышит! К тому же мне не трудно сложить два и два, чтобы сделать правильный вывод, что это будет четыре.

— Допустим. Тогда откуда ты узнал про остальных? И точно знаешь, что того же Дубинина не расстреляли?

— Вы внимательны и наблюдательны. Об этом мы обязательно поговорим подробно, но, опять же в следующий раз. Примите на веру. Скажем так, я предположил, и мои предположения оказались верными.

— Темнишь, Олег Адамович! — погрозил я ему пальцем, понимая, что он всегда может сослаться на излишнюю болтливость персонала и свои сверхчуткие уши.

Но, так как откровенной крамолы или явных несоответствий в его повествовании не прослеживалось, я благосклонно решил не придавать пока этому решающего значения. Скажем так, отложил на потом это слабое звено его цепи. Ведь вся цепь не крепче своего самого слабого звена?