Игорь Родин - Совесть палача

— Тлетворное влияние запада, — хлопнул я ладонью по столу, подводя итог. — Рухнул железный занавес, хлынула к нам вся эта распущенность и вседозволенность под маской свободы и демократии. Затопила гнилым болотом гласности и перестройки последние островки морали и идеологии. Пока последний бастион держится такими, как мы, но скоро и он падёт. Так что пойдём, господа, внесём свою лепту. Одним извращенцем меньше будет!

И встал из-за стола, подхватив бумаги. «Наган» уже угнездился в кобуре, по ноздри забитый патронами. Дальше тянуть не было возможности. Я и так откладывал казнь три недели. Не хотелось мне стрелять в этого чудн о го несуразного взяточника, хоть и наворовал он порядочно. Не потому, что стрелять его надо за воровство или за его неверную ориентацию. А просто этот человек, на мой взгляд, раскаялся до самого своего дна, вывернул всё нутро наружу. И сам старался теперь истово загладить вину покаянием. К нему часто заглядывал отец Сергий, беседовал по душам, выходил довольный. Только Иванов не стал вливать свои капиталы в комиссию по помилованию. То ли не успел, то ли не сообразил, то ли проникся так, что не думал об этом. Много тут причин, не разобраться сразу. Возможно, перекрыли ему «кислород» доблестные наши фискальные органы, сами или по указке сверху, возможно, груз вины был так велик, что, наконец, почувствовал он облегчение от того, что всё уже случилось и теперь не надо жить и бояться. В общем, встал он на праведный путь, а вот тут-то ему и крышка. Жернова мелят медленно, но неотвратимо. А без купюрного масла механизм не запинается, и выдаёт стандартный вердикт: «в прошении о помиловании отказать!».

Когда я зашёл в камеру к Иванову, он, заметив остальную мою свиту, сразу всё понял. Встал, обречённо свесив плечи, но твёрдо, решительно. Покидал в пакет свои вещи. Молча выслушал мою привычную речь, кивнул на том месте, где я сообщил о том, что ему оставляют приговор без изменения. Будто заранее знал или даже надеялся на такой исход. Скорее всего, он уже смирился и не питал надежд на чудо. Поэтому и не стал канючить или гневаться, или закатывать невольную истерику, а, просто повернулся ко мне, посмотрел в глаза и сказал:

— Я сегодня видел сон. Чётко помню, что я лежал в своей ванной. Мылся так, не спеша, основательно. Даже запах шампуня помню. А потом полотенцем вытерся и шкаф открыл, чтобы одеться. А там все костюмы — белые. Я оделся, поглядел в зеркало, стою весь в белом. Гигиенические процедуры, значит, гражданин начальник? Я понимаю. Пойдёмте…

И вышел бодро в коридор, где его стандартно, но аккуратно сунули грудью и лицом в стену. А потом так же смело, твёрдо чеканя шаг, не озираясь и не крича ничего остальным сидельцам, зашагал в наш лабиринт, откуда нет возврата, по своей последней «зелёной миле», к резиновому эшафоту. У Христа Голгофа была горой, а в нашем лабиринте она перевёрнута вверх ногами, уходит верхушкой в подвал. Это потому, что мы казним настоящих Варавву, Гестаса и Димаса во всех их проявлениях. И нет скидки на раскаяние и обретённую святость. Наша гильотина с лейкой вместо ножа равнодушно примет любого, без сбоев и поломок «исполнит» привычное действо, а потом легко смоет все следы до будущего раза. И так бесконечно. По кругу. Как в филиале Ада на земле. Самый первый, нулевой круг тут. В мрачных подвалах заштатных колоний по всему миру. На перевёрнутых Голгофах терпеливо притаились кривые «гусаки» гильотин, во тьме поджидая своих клиентов. Никто не забыт, ничто не забыто. Ни профессор анатомии Жозеф Игнас Гильотен, ни зубной врач, тяготеющий к стульям, Альберт Саутвик, ни, те же оружейники братья Наганы. И все их специфические поделки, позволяющие поставить рубку голов на поток, оригинальное применение простого электричества или банальные пули, как у меня в патронах к пистолету. Всё только видоизменилось немного, мимикрировав согласно требованиям момента, а суть осталась та же, что и десятки тысяч лет назад.

Око за око.

В душевую, лоснящуюся сухой матовой чернотой резины, он шагнул свободно. С интересом осмотрелся, крутя головой. Всё ещё послушно скрестив руки за спиной. Потом повернулся к нам, в онемении следящим за каждым его движением. Он был ниже меня на полголовы, толстенький, но не заплывший, с кругловатым лицом. Оно не было сейчас перекошено страхом, не сводила его судорога отчаяния, а глаза, хоть и непроизвольно выпученные от внутреннего напряжения, всё равно осмыслены и не бегают по сторонам. Такой выдержки я не припомню за всю свою практику.