Флора Олломоуц - Серебряный меридиан

— Секретов тут нет — хватай того, кто поздоровее и держи. Дело не мудреное. Что твой чертополох. Цепляешься к штанам и едешь. Лишь бы на месте не сидеть.

— Да, верно, — согласилась Виола. — Лишь бы на месте не сидеть.

— А брат твой хорош.

— Безмерно!

Не трудно было заметить интерес, с каким Элиза посматривала на Уилла. Виола про себя улыбнулась. Девушка была миленькой — небольшого роста, хорошо сложена, ей было от силы лет шестнадцать. Ну что ж, верно, недолго этому цветку томиться в ожидании. Действительно — «всяк выбирает по себе». Впрочем, Уилл не спешил пускаться в новые любовные приключения. Его захватила дорога — новые впечатления, возможность свободно и независимо жить рядом с удивительными людьми. Это была особая порода. Кто-то имел семью и детей, неженатые обзаводились подружками, но все по сути были бродягами. Кочевая жизнь, отсутствие мало-мальских удобств и, тем более, комфорта, а порой крыши над головой и еды, были им не в тягость. Главным в жизни всех этих особых существ была сцена. Она давала им возможность на время, в течение представления, быть теми, кем они хотели быть. Тихим и робким — смелыми и сильными. Молчунам — веселыми балагурами. Тугодумам — ловкими пройдохами. Таящим свои влечения — преображаться в женщин — то в кротких и нежных, то в злобных фурий или беспощадных убийц. Смех, слезы, любовь, счастье — все было на сцене, все, чего им не додавала жизнь за стенами театра. Эти сообщества были отдельным, ни на что не похожим миром, со своими правилами и устройством. В нем оставался только свой по природе и духу Случайные люди отпадали быстро. Труппа переезжала из города в город. Это были месяцы настоящего счастья. Уилл играл в пьесах и сам много писал. Дома от этого занятия его отвлекало все. Жизнь для него стала игрой, игра — настоящей жизнью.

При переездах часто приходилось останавливаться на ночлег под открытым небом.

Уильям и Виола особенно любили такие привалы. Столько красоты, столько чудес в природе было вокруг. Однажды утром он, подперев щеку ладонью, сидел на ступенях повозки. Не отрываясь, он смотрел на ели, орешник, березы и капли дождя на их фоне.

— Любуешься? — окликнула его Виола с порожка соседнего фургона.

— Запоминаю, — ответил он.

— Я тоже.

Она смотрела на небо и думала о силах природы, непрерывно меняющих сцены. Вечно. Ни одна не повторилась со дня творения.

Мысли в голове улеглись, но душа не успокоилась. Это беспокойство было для нее давно знакомой ревностью к щедротам Творения. Если бы она могла, если бы она только могла найти слова и описать все это. Но людям это не под силу. Творец создал мир таким многоликим. Жажду всему дать имя и заключить, как в сокровищницу, в слова — чтобы ничто не исчезало, не уходило стремительно в прошлое — утолить невозможно. Нельзя «превзойти природу, подражая ей в совершенстве» [92] Шекспир У. Зимняя сказка (пер. Т. Щепкиной-Куперник) . .

— Вы что задумались, друзья мои? — Роберт Уилсон стоял перед ними и, растирая руки, смотрел на обоих.

— Привет!

— Доброе утро, синьор! Доброе утро, прекрасная синьора!

— Боб, да ты, похоже, читаешь мысли, — Уилл спустился со ступенек и ворошил угли в кострище. — Я тут думал об Италии, и ты, видно, тоже?

— Я читаю мысли. Это всем известно. О чем, позволь спросить, ты грезишь в мечтах об Италии?

— Ты не поверишь — о новой пьесе.

— О трагедии, тяжких убийствах и муках совести или о сказке счастливой любви?

— О трагедии тяжких убийств и муках в легенде о несчастной любви, — отозвалась Виола.

Уилл обернулся.

— Спасибо, Боб, ты только что подбросил в топку хворост для новой пьесы.

— Синьора, — Роберт надел рубашку и подошел к Виоле. — Меня давно сразил ваш острый ум. Сжальтесь же, доверьте мне ваше сердце.

— Уж лучше в монастырь.

— Нет, ясноглазая. Из такого блистательного дурака, как я, вышел бы самый благоразумный муж на свете. И знаешь, почему? Только тот супруг глуп, который считает себя безупречным.