Джо Бейкер - Лонгборн

Когда он спустился вниз, старуха подняла на него внимательные глаза. Мария ушла еще ночью – улетела, как комарик. Девочка разложила на полу камешки, но не смотрела в его сторону, как будто знала, что произошло, и считала его предателем.

Он пошел на берег и возился с лодкой, а в полдень Мария принесла ему бульона и сидела рядом, пока он пил. Она держалась скованно и отворачивала лицо, словно, если смотреть только краем глаза, можно убедить себя, что он – не он, а кто-то другой. Он копал рукой песок, будто стараясь запихнуть пальцы поглубже.

– Espero … – сказал он. – Надеюсь…

Но на чужом языке слова не приходили в голову. Он надеялся. На что он надеялся? Что она проживет долго, до глубокой старости, что скончается легко и без мучений, что все это время она не будет страдать слишком сильно. Он надеялся, что в один прекрасный день здесь появится кто-то, кто сумеет принести ей счастье. Что жизнь ее дочери станет более радостной, чем ее собственная. Что они простят его.

Когда она ушла, вернулась к хижине и своему жалкому огородику на песке, он надвинул шляпу на самые глаза, поднял воротник блузы, чтобы солнце не жгло шею, и пошел вдоль берега. Он дошел до дальнего мыса, брел по сухому песку в башмаках с веревочными подошвами, и солнце поднялось у него над головой, а потом спустилось пред ним, а он все брел в одежде мертвеца, оставляя позади мать мертвеца, его вдову, дочь, жизнь мертвеца.

Он собирал раковины. Бледно-розовые в форме веера, синеватые, похожие на уши мула, и завитые, белые как мел. Он поднимал их и бросал в заплечный мешок, одну за другой.

В Лиссабоне капитан британского торгового судна «Львиный зев» принял его за испанца: Джеймс загорел дочерна, а английские слова ворочались во рту тяжело, как галька. Капитан нанял его охотно: экипаж должен быть надежным, а попробуй собери команду, когда Королевский морской флот норовит наложить лапу на каждого мало-мальски годного мужчину, а если кого упустит, тех хватают армейские. Парень показался ему толковым и покладистым, к тому же хоть и отмалчивался, но понимал по-английски и, судя по всему, не бегал от работы.

Джеймс старался помалкивать и держался особняком. На людях он не снимал фуфайку, хотя на корабле такие шрамы наверняка были не только у него. Все же он предпочитал избегать расспросов, не мозолить глаза и оставить как можно меньше воспоминаний о себе.

Они шли из Лиссабона в Рио с почтой и грузом льняных тканей. Джеймс был слишком занят, чтобы страдать от морской болезни, и так уставал, что мгновенно засыпал, едва добравшись до подвесной койки. Из Бразилии они вернулись в Португалию с грузом кофе – весь корабль пропах его пьянящим ароматом.

Оказавшись в знакомом порту, Джеймс молча получил жалованье, сунул деньги в карман и плотно зажмурил глаза, стараясь увидеть далекую страну, вызвать ее в памяти. Они загрузили в трюмы «Львиного зева» бочонки портвейна и ящики с фарфоровой посудой, украшенной синими узорами. Следующий рейс предстоял на Антигуа.

Воздух в порту Инглиш-Харбор был густым, теплым, наполненным запахом цветов и тления. Рабы не поднимались на палубу кораблей с тех пор, как был принят новый закон [26], но ими продолжали торговать, они продолжали работать: выращивали сахарный тростник, рубили его, очищали сахар и доставляли на рынок. Рабы строили повозки, на которых его везли, обивали железом колеса, подковывали лошадей, клали кирпичи, крыли соломой крыши, занимались стряпней и поддерживали огонь в очагах, ухаживали за больными и выполняли самую тяжелую работу.

Джеймс перекатывал бочонки, отирал со лба заливавший глаза пот и смотрел, как вниз по набережным текли, звякая кандалами, новые невольники с иностранных кораблей. Грязные, больные, полуголодные, но по тому, как они держали головы, как оглядывались в незнакомом месте, Джеймсу было понятно, о чем они думают: это не может быть правдой, я не верю и не принимаю этого.

Рабы, спускающиеся с плантаций, выглядели иначе – непроницаемые лица, по которым ничего не прочтешь.

Английская речь, резкая, перекрывшая шорох шагов, заставила Джеймса вздрогнуть и оглянуться. Белое мужское лицо среди темнокожих – нет, не белое, а покрасневшее и отекшее от жары и возлияний – показалось грубым и неестественным. Вероятно, комиссионер или управляющий имением. В высоких сапогах, со стеком в руке, он шел по людному рынку, прицениваясь, перебрасываясь словцом-другим со знакомыми, торгуясь, приглядывая товары, оценивая, что может представлять интерес для английского джентльмена, который предпочитает оставаться дома и тратить деньги, не отправляясь в путешествие.