Джо Бейкер - Лонгборн

– Нужно проконопатить, – сказал он по-английски.

Он поднял голову и увидел, что женщина с девочкой уходят с берега. Держа корзины на бедрах, они шли что-то собирать, хотя, Господь свидетель, искать на этой истощенной земле было уже нечего.

Джеймс потрудился всего-то ничего, но совсем обессилел и едва дополз до дома. Корки на подживших ранах полопались, по спине сочилась сукровица, он чувствовал себя слабым, будто младенец, – в точности как сказала девочка. Он рухнул на скамью и в изнеможении прикрыл глаза.

Молодая женщина села рядом с ним.

– Me llamo Maria , – сказала она.

– Me llamo James [25], – сказал он.

Девочка высыпала на землю камешки из мешка. Джеймс наблюдал, как она раскладывает их – бусины, свинцовая дробь, сделанное из камня грузило, но не умеет или не хочет с ними играть. Он попросил нож, и старуха откопала для него старый нож с костяной рукояткой и истончившимся, сточенным лезвием. Он подобрал кусок серебристого плавника – прибитого к берегу дерева. Дерево оказалось твердым как камень. Джеймс отпилил от него примерно дюйм, скруглил края, придал форму шарика. Все это время он сидел с совершенно прямой спиной на каменной скамье у входа в дом: ссутулиться или согнуться не позволяла страшная боль. Потом они поели супа из морских водорослей и мидий, и он кое-как дополз до своей койки на чердаке, лег ничком и, уплывая на волнах дремоты, думал о трех женщинах внизу, свернувшихся на полу у очага, словно щенята, потому что больше лежать им было не на чем.

Он был уверен, что боль не даст отдохнуть, но сон оказался глубоким и темным, как море, и таким же всепоглощающим.

Спускаясь к берегу с инструментами и смолой в мешке, он увидал часовню, а сквозь открытые двери, в полумраке, – три силуэта, женщин и ребенка, несколько свечей, но священника не заметил.

Внизу на отмели он разжег из плавника костерок, чтобы расплавить смолу. Пламя было почти невидимо на весеннем солнце. Джеймс помешивал, пока смола не начала таять, и в лицо ему ударил жар и запах дегтя. Рукоятки инструментов – ножа, молотка, шила – были отполированы когда-то державшими их руками, пропитаны потом других людей. От этого становилось не по себе. Джеймс втирал вар в пересохшие доски, поеживаясь на утреннем холодке. Но вскоре задул теплый ветер и принес волнующее, тревожное обещание лета.

Время от времени ему приходилось останавливаться и, закрыв глаза, глубоко дышать, дожидаясь, пока боль утихнет и он снова сможет взяться за дело. Один раз Джеймсу показалось, что за ним следят, но, подняв голову, он не заметил ни женщины, ни девочки. Закончив, он забросал костер песком и оставил смолу застывать.

По вечерам старуха чинила и латала красные холщовые паруса. Молодая иногда пела вместе с дочерью. У них были нежные, негромкие голоса. Пели о принцессах, рыцарях, осликах и злой мачехе, о карамельных домиках и волшебных заклинаниях.

Лодочка, спущенная на воду, подпрыгивала на волнах весело, точно жеребенок. Джеймс глубоко нырнул и всплыл, едва не задохнувшись. За это время он окреп, кожа на спине зажила. Он подтянулся и перемахнул через борт лодки. Война растворялась где-то вдали. Испанский стал привычен, как сломанный зуб во рту. Дни сделались длинными – лето было в разгаре. Когда он ложился спать, женщины еще подолгу шептались, вели разговоры, засиживаясь далеко за полночь.

Однажды вечером он лежал без сна, прислушиваясь к женским голосам внизу. Тихая испанская речь звучала как молитва. Он встал, подошел к окну, раскрыл ставни. Звезды в ночном небе сверкали, будто бриллианты.

Старуха стащила вниз по склону паруса и бухты каната, девочка, семеня следом, принесла сложенные сети. Джеймс установил стройную мачту, наблюдая за действиями старухи, помог закрепить паруса и снасти. Молодая женщина уложила сети, и они вдвоем вытолкнули лодку навстречу прибою. Когда вода дошла до колен, она забралась в лодку, подобрав намокший подол. Джеймс вскочил следом, сильно раскачав лодку. Женщина отдала парус, он поймал ветер, раздулся, и они понеслись вперед, к заходящему солнцу.

Она показала ему, как забрасывать сети. Одна сеть лопнула и пришла пустой. Другая – в ней билась рыба – оказалась такой тяжелой, что им обоим пришлось тянуть что было силы, чтобы затащить ее на борт. Рыбу так долго никто не ловил, что ее развелось видимо-невидимо, за время войны она отъелась и разжирела.

Наутро, когда они вернулись, на берегу горел костер. Старуха и девочка, которые провожали Джеймса и Марию вечером, встречали их на том же месте. Они выпотрошили рыбу и вялили ее на летнем солнце, развесив на веревке, как стираное белье.