Джо Бейкер - Лонгборн

Пришла осень, дни становились все короче. Старуха сказала, что им нужно пойти помолиться святому Михаилу, поблагодарить Бога за спокойную безопасную жизнь, за освобождение, за ниспосланные Им дары.

Джеймс кивнул в знак того, что понял. Он провожал глазами их темную вереницу до самой часовенки. Убедившись, что женщины заняты своими молитвами, спустился на берег и неторопливо пошел по песчаной косе, поросшей травой, редкой и тонкой, как волосы старика. Песок вихрился, разлетался, снова ложился на место. Джеймс видел белые раковины, обесцвеченные морем кости, побелевший овечий череп, заметив который он на минуту сбился с шага, потому что принял было его за человечий, скачущих песчаных блох, высохшие остатки водорослей. Затерянный мир на краю света.

Он шел по мелководью. Вода ласково щекотала пятки и лодыжки. Из-под руки он смотрел в морскую даль. Потом зашел поглубже. Волны окрепли, ударяли о ноги, мочили завернутые штанины. Джеймс щурился на солнце, лучи обжигали глаза. Он подумал: я ведь даже не знаю, что хочу увидеть. Не знаю даже, какое это море, то ли самое, по которому я сюда приплыл, или другое. Даже не знаю, что я найду, когда вернусь в Англию, да и вернусь ли вообще.

Возвратившись к дому, он почувствовал: что-то переменилось. Может, из-за того что лето подошло к концу и по дворику протянулись долгие прохладные тени. Казалось, холод поднимался с пола, образуя лужицы, потом лужи побольше, которые вдруг слились и затопили все. А может, просто вдруг наступила осень, или день был особенный, только воздух отчего-то вдруг как будто потускнел, сгустился, и стало трудно дышать.

Они собрались в нижней комнате. Тихо вошла девочка, за ней прокралась кошка, которая обычно бродила вокруг двора. Девочка уселась на пол, скрестив ноги, и стала перебирать камешки, сортируя по размеру и форме. Кошка растянулась рядом, следя за движениями ребенка и за камешками, которые покачивались, занимая свои места. Кошка ждала приплода. Охотилась она, по-видимому, на чаек и крыс, поскольку лучшей добычи в округе не осталось. Она совсем отощала, кожа да кости, на которых висело брюхо-бочонок.

Женщины так подчеркнуто не смотрели в его сторону, что было невозможно не почувствовать: за ним наблюдают исподтишка. Видели они, как он ходил по берегу и зашел в воду? Совершил ли он что-то недозволенное? Видимо, он и сам понимал, что его действия не одобрят, потому и выжидал, пока останется один.

Когда настало время обеда, кошка поднялась, подошла к столу, потерлась о его ноги и замяукала. Джеймс протянул ей хрустящий кусочек – не то мидию, не то улитку. Кошка жадно схватила угощение острыми как иглы зубками и вмиг проглотила.

Девочка молча наблюдала, потом подняла глаза на Джеймса. Он отставил миску в сторону и протянул ей руки со сжатыми кулаками, костяшками вверх. Она постучала пальцами по левому кулаку. Он разжал кулак – на загрубевшей ладони лежал шарик, вырезанный из выбеленного морем дерева, отполированный до полной гладкости и с вырезанным сбоку завитком. Он хотел, чтобы было похоже на гребешок пены на морской волне, а может, на завиток краски в стеклянном шарике, какими он играл в детстве, дома, там, где нынче, к Михайлову дню, на шиповнике и боярышнике поспели алые, как кровь, плоды, на ежевике висят сизые ягоды-фонарики – праздничное угощение для птиц, а раньше, когда он был мальчишкой, и для него. Он обкусывал с ягод боярышника сочную мякоть, сладкую, как старые прелые яблоки, а ежевичный сок красил в пурпур кончики пальцев.

Кошка еще потерлась у его ног, прыгнула на колени и улеглась, свернувшись клубком. Джеймс почувствовал, как беспокойно толкаются у нее в животе неугомонные котята, и замер.

Женщины не произнесли ни слова.

Чего они ожидали? Чего хотели? Неужели почувствовали, что он затосковал по дому?

Его разбудило прикосновение ее тела. Косточки бедра и плеча, прохладный шелк кожи. Худенькая, как цыпленок, и такая восхитительно теплая. Он не знал, что желает ее, он вообще не знал, что значит испытывать желание, пока она не обвилась вокруг него – нежность, упругая сила и мягкость, – так что на время он полностью забыл себя, утешенный ее телом. Мария. Первая женщина, которую он познал.

Он не понимал, как это ему до сих пор не приходило в голову, что он нужен им. Что стал кормильцем, спас от голодной смерти. Он работал просто потому, что жить для него означало работать. Потому, что они были к нему добры. Потому, что если он помогает кому-то, то есть надежда, что он все-таки не совсем пропащий человек.