Мариша Пессл - Проснись в Никогда

В самые черные моменты меня подмывало послать ей несколько анонимных сообщений: «Я знаю, что ты сделала в прошлом году» – или что-нибудь в этом роде. И посмотреть, удастся ли мне расколоть ее, заставить выложить то, что она знала, признаться в том, что она сделала.

Но я так ничего и не послала.

Я никогда не поверила бы в то, что Джим способен предать меня, связавшись с Видой. Правда, у нас с ним не было секса. Несколько раз мы подходили совсем близко к этому. Но в последнюю минуту я неизменно говорила «нет». Джим переворачивался на спину, запрокидывал голову и устремлял взгляд в потолок.

– Чего ты боишься? – с неподдельным любопытством спрашивал он.

Я говорила, что пока не готова и все в таком духе, но ни разу не отважилась сказать ему правду: мне было страшно ощутить, как под ногами исчезает последний клочок твердой земли. Я любила Джима, но временами мне казалось, что наши отношения – это какое-то помрачение рассудка. Порой я полностью погружалась в него, а много дней или даже недель спустя выныривала и растерянно озиралась вокруг, не понимая, где я и сколько сейчас времени.

– Ты хочешь подождать до первой брачной ночи? – поддразнивал он меня. – Ладно, как скажешь.

«Неудивительно, что он меня не бросил, – думала я позднее с горечью. – Все равно он ничего не терял».

У него была Кисуня.

После выпуска никто из нас больше не был в Дарроу. Даже после наступления Никогда.

Как обычно, при въезде на территорию школы тебе казалось, будто ты попал в прошлое: водители в специальных круглых очках, громоздкие телефонные аппараты, отделанные перламутром и слоновой костью, люди в твидовых костюмах, постоянно говорящие «великолепно» и называющие «благодатью» все, что доставляет им удовольствие. Дарроу всегда гордилась своими традициями, культивируя старомодность и старательно выставляя ее напоказ, словно это была не школа, а заповедник для вымирающего вида птиц. В классах стояли точно такие же деревянные парты, как пятьдесят лет назад; в церкви – точно такие же скамьи. У большинства учителей были негнущиеся спины и лица, с которых не сходило скорбное выражение, ни дать ни взять ходячие дагеротипы.

Я смотрела в окно, стараясь держаться, хотя у меня сосало под ложечкой. Весь последний год я думала над тем, что сказала бы Виде, если бы получила возможность потребовать у нее объяснений, но во всех сценах, которые рисовались в моем воображении, я выглядела жалкой и заискивающей. «Что вы с Джимом делали в тот вечер? Почему ты внезапно исчезла, когда он погиб? Ты любила его? Он любил тебя?»

Впереди показался старый белый деревянный знак, качающийся под проливным дождем: «ШКОЛА ДАРРОУ-ХАРКЕР». Рядом с ним стоял бронзовый олень. Когда мы проносились мимо, я успела краем глаза заметить рога и глаза. Мелькнула и исчезла в кроваво-красном свете задних фонарей надпись: «ОСНОВАНА В 1887 ГОДУ», и вот вывеска и олень утонули во мраке.

– Не переживай, Би, – прошептала Уитли, положив голову мне на плечо. – Я обо всем позабочусь.

– Малышка, когда ты говоришь это, кто-то остается без глаза, – бросил Киплинг с переднего сиденья.

Уитли улыбнулась с видом пай-девочки:

– Я не могу ручаться за жизнь и здоровье тех, кто портит жизнь моим лучшим друзьям. Они обидели Би? Придется им испытать гнев мироздания.

– Знаешь, Зевс, я бы на твоем месте слегка поумерил пыл, – пробормотал Кэннон, сбрасывая скорость.

Впереди показался пост охраны.

– Что мы им скажем? – спросила Марта.

– То же, что обычно. Мы – бывшие ученики. Только слегка мертвые. Застрявшие в космических катакомбах.

– Это слишком длинно, – прошептала Уитли, затем хихикнула и сжала мою руку.

Кэннон притормозил перед воротами и опустил стекло. Мы в тревожном молчании наблюдали за тем, как Мозес – печально известный охранник – неторопливо застегивает куртку, поправляет воротник рубашки и открывает зонт. Ворчливый и согбенный, как вопросительный знак, он, по слухам, появился на кампусе в год основания школы. Это был ревностный христианин, поминавший Господа едва ли не через слово, и завязавший алкоголик. Каждую среду в полночь он тайком оставлял свой пост, чтобы присутствовать на собрании анонимных алкоголиков в спортзале в Сент-Питерсе, а значит, у каждого желающего были верные два часа на то, чтобы нагло прошествовать мимо поста охраны и безнаказанно отправиться по своим делам – при условии, разумеется, что он успеет вернуться до появления Мозеса.