Камила Шамси - Домашний огонь

Он накинул свой пиджак матери на плечи – скорее чтобы проявить заботу, чем потому, что она в самом деле ощущала утреннюю прохладу.

– Ты просто чудо. Но те облигации, что ты купила на мое имя много лет назад, – по ним как раз подошел срок выплаты. И к тому же я скоро снова буду работать. Элис считает, пиар мне подойдет – и у нее есть для меня вакансия.

Он-то вовсе не был уверен, что хочет заниматься пиаром, но пока не устроится на работу, не посмеет явиться к тетушке Насим, как хотела того Аника.

– Ну, тебе известно, что я думаю о работе ради работы. Но твой отец будет рад, – сказала мать, предоставив ему тем самым возможность спросить, где находится глава семьи. – В кабинете, разумеется. Проверь, удастся ли тебе его вытащить, а я пока займусь розами.

Мгновение он смотрел ей вслед. Она шла к своим розам. Терри Лоун, урожденная О’Флинн из Амхерста, штат Массачусетс, стала одним из самых знаменитых дизайнеров Европы, от Дубая до Хельсинки протянулась цепочка магазинов под ее именем. В шестнадцать лет родители забрали ее из школы, не дожидаясь конца занятий, и повезли в Лондон, рассчитывая, что визит в город «подлинной культуры» излечит девочку от зарождающегося интереса к этому докучному феминистическому движению, забурлившему поблизости от ее школы, в кампусе Смит-колледжа. 29 апреля 1978 года они поселились в «Савое», а на следующее утро, пока родители отсыпались после перелета, Терри добросовестно направилась по Трафальгар-сквер в Национальную галерею и столкнулась с многотысячной толпой, собравшейся на марш «Рок против расизма» – как раз началось движение в сторону парка Виктории, где люди надеялись услышать, как The Clash и другие музыканты и певцы возвышают голос, перекрывая расистские лозунги «Национального фронта». «Ты с нами?» – окликнул ее юноша, латиноамериканец с виду, темные волосы разметались по плечам черной кожанки с кучей значков, извещающих мир о том, что «Нацизм – это не смешно» и «Расист в постели ноль». Они успели уже сколько-то пройти вместе, когда выяснилось, что на самом деле его родители из Пакистана, она даже не слыхала про такую страну.

Существенно позже законопослушная сторона ее личности взяла верх, и Терри спохватилась, что пора возвращаться в гостиницу. Юноша взялся проводить ее до самого «Савоя», даже если ради этого пришлось бы пожертвовать The Clash, и когда она расплакалась при мысли, что никогда больше не увидит такого замечательного человека, он поклялся: придет день – и они станут мужем и женой. Два года они переписывались, потом она поступила в школу искусств в Челси, а он к тому времени окончил университет и променял кожанку на костюм банкира – для нее это стало и разочарованием, и облегчением.

Терри Лоун подобрала желтый лепесток, провела его гладкой поверхностью по кончику носа. Только теперь Эймон понимал, что такое возможно – провести с девушкой полдня и решить, что она станет твоей женой, и вовсе не наркотики тому причиной, как они с сестрой Эмили выдумали много лет назад. Случалось ли Терри пожалеть, что в тот день она так и не дошла до Национальной галереи? Вот что ему хотелось бы знать. Брак его родителей неудачным не назовешь, но каждый из них идет в жизни своей дорогой. Мать сократила свои рабочие часы как раз тогда, когда отцу стало не хватать времени на семейные выходные, а порой и на завтрак. Такое решение почему-то казалось вполне уместным для нынешнего этапа их совместной жизни. Но сегодня Эймон в особенности имел причины желать, чтобы его родители были более похожи на Рахими.

Оглядев террасу, он попытался представить себе, как однажды летом обе семьи устраиваются здесь поужинать благоуханным вечером. Карамат и Терри, Эмили и Эймон, Аника и Исма и тетушка Насим, а может быть, и Парвиз. Самому себе Эймон признался: он не может даже вообразить, как перенестись из настоящего в это желанное будущее, но он твердо знал, что им придется всем вместе искать туда путь.

Он вошел в дом, спустился к кабинету отца на цокольном этаже – в единственную комнату, которой не коснулась рука матери, – мебель черного дерева, мощные светильники и ни одного окна. Годы ночных штудий оставили свой след: Карамат Лоун с юности лучше всего справлялся с работой в изоляции от солнечного света.

– С каких это пор мой сын стучится, прежде чем войти? – спросил он, вставая навстречу. Он обнял и поцеловал сына. Много лет такая ласка смущала Эймона – а потом вдруг перестала смущать.